Дмитрий Юрьевич Манасыпов 
Дохлокрай

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=50296413SelfPub; 2020
Аннотация

Они не живут бок-о-бок с людьми. Мертвое не может называться живым. Они существуют рядом. Веками находятся рядом. Веками ведут свою игру. Веками с ними сражаются знающие. У каждого свое предназначение. У него есть страшная и опасная работа. Есть немного знаний, опыт и два клинка. Таких, как он, немного. А мрак наступает. Содержит нецензурную брань.

Дмитрий Манасыпов
Дохлокрай

«Если уж нечистый расточает улыбки весны, значит, нацелился на душу.
Души людские – вот их истинная страсть, их нужда, их пища.
(Из наставлений отца Бартоломью, духовника Хейли Мейза)
М.A. Erynn, Ph.D., «King’s blood».
Перевод В.Пятков (с)

Пролог: призрачная осенняя печаль

Осень случается разная. Каждый год, неожиданно и сразу, наступает, захватывая все вокруг и оказываясь повсюду. Разная, иногда даже чересчур.
Золотая, теплая и прозрачная. Это когда паутинки летают повсюду, а воздух пахнет чем-то грустным и одновременно добрым. Листья хрустят сказочными поделками гномов Эребора, и совершенно не хочется курить. И не только из-за боязни пожара. Просто… очень чисто и легко дышится. И даже куртка не кажется неудобной и тяжелой. Пусть и совсем недавно приходилось надевать только футболку.
А еще осень может оказаться тяжелой, холодной, сырой и мрачной. Или даже черной по ночам. Непроглядно-чернильной, разрезаемой только светом редко горящих фонарей. Хлюпающей лужами каждое утро, каждый вечер и даже ночью. Пусть и не твоими ногами, а кем-то, кто спешит домой. Осень, разрезающая твое тепло, сберегаемое под одеждой. Осень, когда не хочется выходить. Вообще никуда.
Вот только в квартире курить не стоило. В принципе не стоило бы и курить. Но нервы не железные, время позднее, одиночество жесткое. Так что оставалось только радоваться совершенно высохшей половине пачка «Вога» и все-таки выйти. Пусть и на балкон, а не на промозглую улицу.
Ох стоило ж его сделать, балкон-то. Вон, как в доме напротив. Как это?.. Профлист? Да, точно. Профлист, окна пластиковые. Сухо, ветра нет, птицы не залетают. К ней вот залетали, пусть и не часто. А уж всякие букашки… ох и беда… Мухи, мотыльки, осы, пчелы, стрекозы и клопы. Этих летом было ну о-о-очень много. Хотя сосед и приколотил сетку на раму самого широкого, открывавшегося, окна. А эти сухие маленькие твари все равно находились повсюду. И даже два раза цапали осы. Сделать балкон, да.
Всего пятьдесят тысяч, угу. Ну, может чуть меньше, чуть больше. Всего пятьдесят, ха-ха. С чего? Понятно, соседи с третьего легко сделали. Там и Ленка работает, и муж у нее, опять же, не… Не груши околачивает. А она? Ну, чего она то? В офисе, менеджером, как все, филолог, блин. Маме денег отдай, брала на стиралку. Однокласснику надо вернуть, занимала на кухню. А обувь? Вещи поменять, три года в двух юбках и трех блузках. Вот зачем ездила в Египет с Жанкой? Дура потому что, зачем еще-то? Все едут и я поеду. И наплевать на балкон. А ведь протекает. Вчера прямо над дверью полилось, вон, следы какие. Рамы эти деревянные, провисают, постоянно на закрываются, скрипят. Пахнут… сырым деревом и просто… Бедностью, что ли. Хотя, чего она бедная-то? Не продавец в «Пятерочке» или на рынке в контейнере. Хотя…
Сигарета горела с легким треском. Сухая, пахла почему-то полынью. Противная и сладкая. Бывает же такое. А…
В черном провале внизу что-то появилось. Пятый этаж, ночь, темнота. Но она увидела. Бледный овал с темными точками. Задранное вверх и глядящее на нее лицо. Смотрящее с… жаждой? Голодом? С чем, так явно ощутимым?
Ветер ударил в лицо. Сбил дыхание, рубанув холодом через плохо сходящуюся молнию толстовки. Пахнул чем-то странным и страшным. Прелью гниющих листьев, сыростью разрытой земли, сладостью падали. Бледное пятно внизу мотнулось в сторону, не пропадая, замерло, продолжая смотреть вверх черными провалами. И, неотвратимо и жутко, оказалось рядом с деревом, одиноко торчавшим в палисаднике у подъезда. Вязом, огромным, выше кровли, никак не сбросившим листву. Вязом, так часто стучавшим в стекла ее старого балкона развесистыми толстыми и крепкими ветвями. Стучавшими прямо в ее окна… Прямо в них.
Чертова отсыревшая рама так и не закрылась. Скрипнула и провисла. А белый овал мелькнул где-то на нижних ветках. Хорошо, дверь на балкон и окна пластиковые, новые. Вот только поставила. Ручка скрипнула, прижимая полотно к косяку. Быстрее к остальным окнам, быстрее!
Ни одной мысли о выбежать в подъезд! Ни за что! Ведь и там может быть… Даже если это привиделось, даже если это из-за старой высохшей сигареты со вкусом полыни! Нет!
Закрыть окно на кухне. Выключить свет. И во вторую комнату, пусть она и выходит на другую сторону. А тут закрыто, тут все хорошо… Фу-у-у… Господи, ну не дура, а?!
На балконе стукнули рамы. Как всегда, когда их открываешь чтобы покурить. Ладно… ну, не может же… Она сползла по косяку двери второй комнаты. Села на пол, таращась в темноту, упавшую после выключенного света. Мама-мама-мама!
Когда-то давно, совсем давно, уже три года назад, свет фонарей казался волшебным. Сизо-серебряный свет, падавший в тогда еще ИХ квартиру через окна. Волшебный серебряный свет, так обтекавший все, чего касался. Так красиво падавший и на нее и на него, совершенно обнаженных. А сейчас… когда так поздно и не вовремя включился все-таки фонарь за окном…
Мертвенный. Бледный. Бросающий ломаные тени на все вокруг. И тень, падавшая с балкона жила. Двигалась, касалась руками двери и стеклопакета широкого проема. Невозможная дурацкая и страшная тень. Руки-крючья, комок головы, ломаное длинное тело. Шевелившееся змеиными опасными движениями, рвущимися к ней, в тепло квартирки. Такой безопасной еще вот-вот и ставшей страшной за считанные секунды.
Под комодом в прихожей, только протяни руку, точно! Вот, вот, да! Молоток, соседский, недавно взятый для чего-то там, где? Вот! Тяжелый, большой, чуть загудел металлом, пока тащила наружу. Фу-у-у… хотя бы что-то. А где? Тень пропала.
Зеленоватый свет снова стал сам собой. Ровным и серебряным. Не таким радостным и красивым, как раньше, но не мертвенным. Нет. Потому что тень ушла, потому что все это точно из-за усталости, недосыпа, нервов и переживаний. Да-да… ох ты Господи, дурь-то какая, а?
Дых-дых, сердце пока так и не успокаивалось. Колотилось, так и желая вырваться наружу. Ну, хватит, хватит. Курить теперь она точно не пойдет. Ну его, померещится опять.
Тук-тук-тук…
Сердце замерло. Трепыхнулось в такт движению головы. Что за…
Тук-тук-тук…
Ну как же так, ну как?!!
Бледное лицо прижалось к стеклу на кухне. Мучнисто-белое, с блестящими агатами вместо провалов глаз. С узкими и длинными губами, растянувшимися в ухмылке-оскале. Длинный палец с набухшими суставами монотонно пробарабанил по стеклу.
Тук-тук-тук…

Глава первая: темный снежный день

Снег пошел вечером. Мокрый и тяжелый, лип к одежде и рюкзаку. Ботинки, купленные недавно, превратились в запчасти для снеговика. Да он весь чуть не стал таким за пару минут. Но повезло, его заметили. Через густую белую стену и в сумерках. Огромный «фред» остановился как положено трехосному тягачу с шаландой: важно и совершенно по-корабельному. В голову даже не пришло обидеться на грязную кашу из-под колес, полетевшую на обочину. Рук к этому времени почти не ощущал. Но, поднимаясь в грузовик, снег стряхнул с себя полностью.
В кабине оказалось очень тепло. Водитель вывернул обратно на трассу, повернулся к нему и хмыкнул. Много надо после холода и непогоды? Не особо. Теплая кабина, удобное сиденье и мерцающая панель приборов – самое то. Сон накатил сразу, навалился темным непроглядным покрывалом. Уставший человек выглядит смешно. Порой жалко. Спящий человек кажется совершенно беззащитным. Но этот снеговик, подобранный по пути, таким не казался даже вырубившись. Водитель попался опытный, понимающий. Выключил освещение, накинул старое колюче-уютное армейское одеяло.
Проснуться вышло перед самой остановкой. Ботинки, прорезиненные внизу, высохли полностью. В пургу ехали не меньше трех часов, он даже вспотел. Но не жаловался. Чего только не случается, а помыться можно всегда. Деньги водитель не взял, улыбнулся, пожал плечами и предложил «Мальборо». Отказываться не стоило, невежливо. Грузовик подкатил к большой стоянке у заправки. Встал в хвост очереди из фур, легковушек и одного небольшого автобуса.
Если едешь по дороге, то важно знать несколько правил. Они простые и нужные.
Дорога не только пирог из щебня, земли, сетки, битумной смеси и финального слоя. Дорога живая, зоркая и все помнящая. Спросите у настоящих водителей, а не лихачей, выпендривающихся на ней. У тех, кто живет на дороге, кормится ею и порой умирает там же. Спросите не в лоб, а сидя рядом перед сном. Когда спиртное необходимо как смазка и когда закурена предпоследняя. Спросите и услышите, если захотите услышать на самом деле. А не только ушами.
На дороге надо помогать, если нужна помощь. Не проезжать мимо, а останавливаться. На дороге не надо пытаться обогнать всех. Торопись, не торопись, приедешь как выпадет. Подвезти незнакомца стоит если есть уверенность в себе. Не повезет – случатся проблемы. А если все нормально, то вернется сторицей. И еще одно важное правило.

Ешь там, где едят дальнобойщики. Не там, где красиво, аккуратно и вкусно пахнет. Ботулизму и паразитам наплевать на дизайн. Им не наплевать на правила хранения и термическую обработку. А дальнобойщиков не обманешь. Так что – ешь там, где стоит много фур.
Сигарета оказалась лишней, портила обоняние. Только в такую белую круговерть с ветром вообще что-то тяжело почуять. Как бы сильно и мерзко оно не воняло. Но все равно, перед тем, как войти внутрь, он остановился, ловя воздух. Плевать ему на озадаченные лица заметивших. Полной луне и любящим ее на них тоже накласть. С минуту ноздри шевелились, пытаясь уловить нужное, но… Возможно, все хорошо. И он просто устал и на взводе. Ждет беды там, где ее нет в помине. Всякое бывает.
Внутри оказалось хорошо. Тесновато, но уютно. Водитель помахал ему из угла, уже что-то заказывая. Он кивнул ему, пройдя в туалет. Мыл руки, пользуясь одноразовым мылом, прихваченным из вчерашней гостиницы. И внимательно изучал стены. Ведь всякое же бывает. Иногда ему доводилось находить нужное вот в таких загаженных местах.
Здесь, кроме двух телефонов с обещаниями «всегда, дешево и феерично» ничего не попалось. Если не считать пары наклеек у самого зеркала. Хотя наклейки больше казались фанатскими. Два почти одинаковых черепа, непонятное лого и эмблема. Все стандартно.
Водитель попался настоящий, такие не редкость в его возрасте. Подобрал по дороге, так взял шефство. Отказываться от парящей еды было бы оскорблением. Тем более, ему уже нашли следующего, едущего как раз куда нужно. Он улыбнулся, благодаря. Дорога возьмет свое и хорошо, если просто придется помогать заменить колесо. Дорога возьмет свое, как бы не хотелось иного.
Суп, густой, наваристый, с фрикадельками, совсем домашними по вкусу. Салат и картошка с мясом, прожаренным до любимой сухости. Мясо с, сука, «кровью», он не любил. Тут его бифштекс прожарили полностью, как надо даже по требованиям СЭС. И яйцо сверху, лопнувшее рыжим, растекшимся по бифштексу, золотом. Есть захотелось еще сильнее. Водители рассмеялись, радуясь за него. Дорога учит многим простым радостям. Включая помощь другому, пусть и не близкому. Куда там многим святошам. Он попросил молока. Его налили прямо на глазах, достав из холодильника большую запотевшую банку. Сливок там оказалось на два пальца и их лишь чуть разогнали ложкой.
Молоко он смаковал после еды. Глотал, гоняя по языку жирный домашний вкус. Улыбался, слушая незамысловатые байки и легкий мат вокруг. Простые радости самые лучшие. И променять эту забегаловку на ресторан не хотелось. Сейчас-то уж точно.
Крик услышал только он. Женский, далекий и тут же приглушенный. Пришлось удержаться и не бросить об стену стакан. Порой работа не просто надоедала. Порой выводила из себя, чуть не превращая в существо, куда более страшное чем те, с кем приходилось работать. Пришлось извиниться и попросить не уезжать без него. Водитель, худой и рыжеусый, кивнул, решив досмотреть сериал. А ему пришлось идти в чертов снег, кружащий вокруг тепла, света и спокойствия.
Собака, рвущая цепь рядом с колонками, даже не выла. Зверь не просто боялся. Зверь почти умирал от страха. Он ее понимал. С его клиентами сможет справится всего пяток мохнатых. И явно не такая, как непонятной помеси сучка, сидящая для редкого гавканья. Но хотя бы помогла понять куда идти. Цепь натягивалась в сторону людей и света. Значит, идти к машинам, уже похожим на огромные сугробы. Лишь бы успеть пока никто не появился. С женщиной все ясно. Уже все совершенно точно, раз не кричит.
След нашелся, пусть и почти заметенный. Ветер выл и кидался колкой острой крупой. Мягкая сырая вата явно у зимней ночи пока закончилась. След виднелся через снег, такой знакомый и явственный… Не пропустишь. Темный, еще парящий, в редких пробивающихся лучах освещения отдавал глубоким темным красным. Как хорошее сухое вино. Только вино не пахнет металлом и солью.
Он никогда не убирал инструменты в рюкзак. Если дело доходило до полиции и обыска… им же хуже. Следующий пробившийся отсвет сверкнул на стали, отразился от разводов серебра клинков и испуганно отскочил. Все верно, свету стоит опасаться его темных дел. Они очень неприглядны. Если не сказать страшны.
Уходить в саму темень не пришлось. Женщину он увидел издали. Раскиданную по обочине ломаной марионеткой. Взрытая вечером колесам грязь, чуть присыпанная снегом и густо политая ее кровью. Хренов натюрморт вместо портрета. Ее куртка явно появилась на свет белой. А сейчас казалась почти черной. Тень за его спиной выросла неожиданно.
– Чего это? – рыжеусый испугался. Голос дрожал. – Что это?
– Ты захватил мой рюкзак?
– Да. Ты, это…
– Помолчи… – он запнулся. – Пожалуйста.
– А…
Пришлось повернуться и прижать палец к губам. Чертов ветер не дал разобрать даже его появление. Никогда не любил работать в людных местах, отвлекало. Порой приходилось ошибаться. Вот как сейчас. Это стало ясно по глазам рыжего. По большим и очень испуганным глазам, увидевшим что-то. Кого-то, наконец-то появившегося.
Самое главное в его деле – скорость и точность. Сила важна для дураков. А, да. Еще знание анатомии. И понимание законов физики. Хотя с постоянным клиентами говорить о законе земного тяготения было глупо. У них все не так, как у людей. Да это и не странно. Они-то не люди. Уже не люди… или никогда ими и не были.
При ударе назад практически все ожидают разворот через правое плечо. И удар сбоку и чуть сверху. И без разницы, правой или левой рукой. Возможно, сначала в ход идет локоть. Правый, само собой. Опорная нога – левая, и немедленный перенос веса на правую. Хотя, конечно, у всех по-разному.
Клиент уже не человек? Все равно инстинкты остались прежние. Разве вот физические возможности стали другими. Так что, никуда не денешься. Скорость и точность.
Он присел, резким рывком выбрасывая назад левую с тесаком, держа его обратным хватом. Лезвие, смотрящее вверх, разрезало воздух. Бил на интуиции, ловя движение, скрип снега, еле заметную тень на покрасневшем белом покрывале.
Сталь врезалась в плоть, входя практически у паха и пошла вверх, погружаясь глубже. Он выпустил рукоять, добавил плечом, отбрасывая тяжелое тело, густо пахнущее своей и чужой кровью. Рыкнуло, цапнуло воздух когтями скрюченных одеревеневших пальцев. Но его сцапать не успело.
Подняться он не позволил. Наступил ногой на грудь, ударил вторым тесаком. Вот здесь сила все же нужна. Хотя навык важнее. Перерубить мускулы, сосуды, плоть, позвонки, связки и хрящи на шее, если та не лежит на чем-то твердым – очень сложно. Особенно если бить не сверху и не топором или чем-то с широким лезвием. Но если есть навык, то справишься и так. Главное – точность, скорость и приложенное усилие. Физика, чего уж.
Рыжеусый стал белее падающего снега. Но выдержал, даже не позеленел и на ногах держался уверенно.
– Воевал?
Тот мотнул головой. В глазах плескался страх, но кричать даже не думал. Дела-а-а…
Собака перестала выть. Легла у будки и смотрела в их сторону. Удивительно спокойная сука, ничего не скажешь. Хорошо, никто не вышел. Объясняться с местными не хотелось. Острая крупа повалила гуще. Это очень хорошо, даст им фору.
– Помоги.
Рыжеусый завороженно кивнул. А это еще лучше.
Женщину скатили вниз быстро. Ногами, подошвы оттереть проще. Обезглавленное тело пришлось ворочать руками. Водитель догадался снять перчатки. Черная тяжелая туша упала на свою жертву, гулко стукнуло. Голову он отправил вниз пинком.
Пришлось спускаться и присыпать снегом перед тем, как достать из рюкзака стеклянную бутылку с едко пахнущей жидкостью.
– Жечь? – рыжеусый смахнул пот со лба, стоя рядом.
– Нет.
Состав лился ровной струйкой, начиная топить снег сразу. Скоро начнется запах, надо уходить до него.
– Быстро в машину.
Рыжеусый послушно потопал к своей фуре. Чудо, не напарник.
Выезжали неспешно, без всяких рыкающих рывков и прочего. Водитель понравился еще больше. Такое случалось, но редко.
Заговорили минут через десять, отъехав подальше.
– Спасибо. Ведь и меня могли так же?
– Что именно?
Хороший вопрос. Даже оба. Так-то он мог и его, по горлу и бросить под откос. Есть человек – есть проблема. Или водитель имел ввиду проделанную работу?
– Ну, горло перегрызть…
– Да. Окажись ты там один, сейчас был бы мертв.
Водитель замолчал.
– Почему помог и никого не позвал?
Рыжие усы чуть дрогнули.
– Испугался. Да и… ну, ты ж получается помог. Спас.
Точное замечание. Разве что многие ли ценят такую помощь?
– А это…
– Что?
– Кто это был? И ты, ну, ты же специально туда пошел? Ты это…
– Не надо тебе знать больше увиденного. Не забивай голову. Следи вон за дорогой. А кто был? Нелюдь.
Водитель замолчал, уткнулся перед собой. Правильно сделал.
Снег понемногу прекращался. Но скорость фура набрала небольшую. Дальний пробивал белую живую стену метров на десять, не больше. Хотя машина шла уверенно, без заносов. Или просто водитель у нее оказался хорошим, кто знает.
Дворники шелестели по стеклу. Подмерзающая крупа уступала неохотно, порой остро скрежетала. Печка еле слышно гудела, гоня теплый воздух. Пришлось расстегивать куртку, потеть еще раз не хотелось.
– Брошу! – рыжеусый помотал головой. – Приеду и брошу!
А, наконец-то. Ему уже стало интересно – когда начнется отходняк? Вот и начался.
– К обочине.
– Что?!
Глаза дикие, зрачки темнеют, белка почти не видно. Хреновые дела.
– К обочине. Спокойно и не торопясь. Но прямо сейчас.
Послушался. Грузовик мягко дрогнул, начал замедлять ход и прижиматься влево. Он не ошибся, думая про замеченный знак. Площадка показалась впереди, подсвеченная тремя фонарями. Фура, устало пыхтя, закатилась на нее, встав рядом с тем самым небольшим автобусом. Жаль. Из машины теперь лучше не выходить. Если не встать как-то удобнее.
– Немного вперед. Встань так, чтобы кабину не видели. И не включай пока свет.
Фура вздрогнула, остановившись.
– Кофе есть?
Рыжеусый закивал, торопливо, стуча зубами. А, да, вон же термос.
– Стакан где взять, в бардачке?
Ну, а где же еще? Кофе хотелось ему самому. А водителю лучше бы и не пить. Давление при стрессе может скакать самыми странными способами.
– Откинься на спинку. Закури. Положи руки на руль. Видишь, как трясутся пальцы?
Белея в темноте те выбивали бешеную дробь. Слушается, делает, уже нормально.
– Адреналин выделяется надпочечниками. Это нормальная реакция организма на стресс. Ты воевал, значит нервная система срабатывает чуть позже. Сейчас придет в норму, тогда и поговорим. Кури, молчи, смотри в окно… успокаивает.
Дым плыл по кабине, густой, горький. Сигареты все чаще подделывают, все чаще набивают черт пойми чем. И ведь курят, плевать на здоровье, плевать на услышанное, плевать на все. Чертова хреновая привычка.
– Брошу…
– Смысл?
Красный огонек сигареты дрогнул и повернулся к нему, чуть подсветив усы и нос.
– Но ведь там…
– Они есть везде. В больших городах, в маленьких, в деревнях, вдоль дорог и на помойках. Их нет только в глуши, где не найти человека. Хотя всякое случается. Так что бросай не бросай, не застрахуешься.
– Везде?
– Везде.
Рыжеусый хрипло выдохнул.
– Да ладно тебе? Не может же так быть.
Конечно, куда там. Никак не может. Совершенно. Абсолютно. Люди-люди, эх…
– Ты был на МКС?
– Чё?
– На МКС был?
– Нет.
– Но она есть, так?
– Да.
– И ты ее не видел. Зато видел бабу с распоротым горлом и ту тварь. И все равно такого не может быть?
Водитель мотнул головой. А, дошло.
– От них не убежишь. Думаешь уйти подальше от людей, так найдет что-то, совершенно не похожее на человека. Зло разнолико. И вездесуще, уж поверь.
– Что делать?
Он пожал плечами.
– Жить дальше. Знать, кто бродит рядом. Быть готовым ответить. Или предупредить, ударить первым. С ними всегда лучше бить первым.
Рыжеусый закурил еще одну. Щелкнул кнопкой магнитолы. Засветилась синим флэшка. Из колонок потекли первые аккорды «Симфонии разрушения». Водитель оказался любителем чего потяжелее.
– Оружие, да…
Оружие, ага. Здесь, в этой самой стране, оружие.
– Пистолет не потаскаешь. Охотничье? Возможно, только готовь сразу много-много денег. Все равно попадешься.
– Ты вот с ножами. Это круто, только…
– Ты в фуре. Ты проводишь в ней половину жизни. И вряд ли шарахаешься ночью, когда не работаешь. А в фуре может быть что-то, куда лучше, тяжелее, удобнее и убойнее моих ножей.
– Да.
– Заведи собаку. Она поможет почуять, собаки их не любят. Хотя и боятся. Брось курить, запах иногда выдает тварей. Хотя и не всегда. И внимательнее смотри по сторонам. Займись спортом. Ничего нового или необычного.
– Да.
Заладил, да-да.
– Поспи. Нам еще долго ехать, как снег прекратится. Говорят, там впереди его нет? Аномальный, вроде как.
– Наверное. – водитель открыл дверь, приготовился спрыгнуть вниз. – А ты?
– Я здесь подремлю, посторожу.

Глава вторая: чужая квартира с ожившим Мраком

Рыжеусый вырубился сразу. Только прилег на спальник и все, пропал. Такого страха натерпеться, нервы могут не выдержать. Если спит, ровно дыша и не дергаясь, значит успокоился. А ему и впрямь было чем заняться. Клинки следовало подточить еще позавчера. Или вчера? Он уже сбился со счета и плохо помнил, сколько дней прошло с последнего использования стали, украшенной узорами серебра.
Вжик-вжик, брусок тихо скользил по клинку. Не точить, почти править. Бриться? Можно и побриться, было бы желание. Заточку мастер делал на совесть. Такую извести – металл рубить надо. Вжик-вжик, точило бегает вперед-назад. Сколько часов прошло вот так? Больше, чем хотелось бы.
Тридцать три сантиметра в длину. Ближе к острию клинок расширяется почти настоящей елманью. Заточка полуторная. Вся рубящая внутренняя сторона и треть со стороны обуха. Воткнул – достал. Не проколол, скорее, прорвал необходимое и, без задержки, работай дальше.
Славная хорошая сталь ручной ковки. Гарды-пластинки, толстые и надежные, на каждом из клинков. Снятые с двух драгунских шашек позапрошлого века. Хорошего оружия, вдоволь хлебнувшего черной крови тварей. Рукояти деревянные, обтянутые рыбьей кожей с мелкими шипами, крохотными зубчиками, не дающим скользить в ладони. Простые надежные напарники. И полиция остановит, так документы на охотничье в подарок, чеки и прочее у него всегда с собой. Да и откупиться проще, чем со стволом. А не отстанут… Жизнь штука сложная. Но дело даже не в этом. Дело в привычке и в том, что умеет.
За, вроде как, мастерство, пришлось платить дорого. И тогда, в самом начале, и потом, на долгом пути, и даже сейчас. Хотя сейчас, наученный опытом, тысячами километров дорог и тысячами литров мертвой крови, вроде бы стал другим. Но ошибки случаются у всех, прямо как в поговорке: кто не ошибается, тот не работает. Только его оплошности обходились чересчур дорого. Ему и редким хорошим людям, оказывающимся ближе нужного.
Мрак не любит конкурентов, но терпит рядом Других. Пусть и не всегда.
Мрак не любит убивающих его порожденья. Это правильно, они же его дети.
Он сам учился убивать Мрак долго, но все еще не умел многого. И учился, и это тоже верно, иначе никак. Дай такому противнику послабление, реши, что изучил его вдоль и поперек, так в следующий раз, когда ты знаешь все его сто уловок, тебя убьет сто первая.
Потому в непрекращающемся бою важно все, имевшееся под руками и уничтожающее Мрак. Но самое важное – сам человек, когда-то начавший личную войну за мир живых, людей и Других, пусть те никогда не сознаются в чем-то таком. Ему все равно, если честно, особенно зная, сколько Других ушли из жизни благодаря бесконечным тренировкам, бессонными днями, после бессонных ночей, полных страха с кровью, когда приходилось читать и слушать все доступное. Ведь порой, когда нужно убить не-мертвого, клинков может не оказаться.
Осиновый кол не остановит заложенного покойника, но отличить того от поднятого Мраком упыря нужно быстро. Иначе – умрешь ты сам.
Серебро остановит оборотня и справится с волком, получившим свое от охотников и оживленного демоном, прячущимся в обычном, казалось бы, человеке. Но серебро мягкий металл, и чтобы вбить его в мертвую плоть, еще нужно добраться поближе.
Огонь поможет всегда, только применять его не выходит, кому же надо спалить из-за нескольких восставших мертвецов целый дом, подарив Мраку немного боли, страданий и обожженных душ?
Пули, помогающие остановить большинство целей, чаще всего просто останавливают. Решать дело до конца нужно заточенной сталью, бьющей наверняка и не оставляющей надежды тем, кого снова вытащил на белый свет Мрак. Вот так-то, сталь и мускулы, прямо как в старые-добрые времена. Пусть и не со всеми, пусть и не всегда.
Серебряные узоры, хитро сплетающиеся по стали? Важны ли они? Да конечно важны. Хотя важнее умение, точность и остальное.
Вжик-вжик, брусок точил сталь, равнял крохотные заусенцы, убирал любое затупившееся место. Клинок должен быть острым.
Особенно после случившегося два дня назад. Он вспоминал, пока кончалась ночь и вжикал брусок.

Снега не случилось и в помине. Внутрь квартиры пришлось попасть через окно. Через подоконник перелез тихо, старательно ловя запахи. Не ошибся. Пришел куда надо. Не зря что-то толкало изнутри, заставило выйти из автобуса и пойти через поле в большое село. Не зря.
По улицам кружил недолго. Один раз ухватившись за след идешь дальше легко. След, четкий, темно-багровый, вел на окраину. Так даже лучше. Шума не хотелось.
Окраина казалась бедной. Да такой и была. Кто в хорошем селе станет жить в развалюхах по три подъезда на два этажа, а не в собственном доме? Верно, не самые добрые люди. Если, конечно, добро их меряется заповедями и моралью, записанной две тысячи лет назад.
Смеркалось стремительно. Темнота накатывала, окружая со всех сторон. Редкие фонари, горящие через раз и даже реже, не помогали. Но ему это никогда не мешало. Нужное окно оказалось открытым. Ни решеток, ни людей на балконах. Все как вымерли. Хотя до этого им явно еще рановато. Упереться ногой в стену, ухватиться за раму, подтянуться и спрыгнуть вниз. Несколько секунд и все, на месте.
Такие места Мрак любит особенно сильно. Тут люди не слабее, чем другие, они просто пустые. Что зальешь внутрь, то и станет перекатываться по венам и артериям, мешая стылую кровь с черным ядом, не дающим покоя даже после смерти. А уж обратить внимание на соседей, какое-то ведущих себя странно? Отбросьте сомнения, тут так не принято, тут живут по-людски. А по-людски, значит, не суй свой нос в чужие дела.
Тогда, после рухнувшей второй раз за сто лет империи, Мрак расползался повсюду, бежал, как хороший спринтер, занося заразу везде. Мрак пах узнаваемо всем и каждому, только никто не думал, что может случиться на самом деле.
Зло пахло не только шипящим воском черных свечей или выпотрошенным телом, разложенным между лучей пентаграммы, нарисованной на драном линолеуме порой даже губной помадой. О, нет, зло тогда как только не пахло. Хотя главной нотой была кислая.
Ханку, самую стремную дрянь из опиатов, продавали повсюду. Никто даже и не прятался, а зачем? Менты все знают, тюрем на всех не напасешься, а к торчкам соваться – себя не любить. У них же с башкой не в порядке.
Варили дрянь, году к девяносто пятому, порой прямо в подъездах, особо не церемонясь. Газеты, кружка, зажигалка. Кислая вонь ангидрита, проба, типа одноразовый самовар на всех… Вась, ты не болеешь? Неа… На, загони по вене, братишка, ща приход будет. Именно, вот ведь, приход. Водка не вштыривала, хотелось чего-то большего, а таким они всегда рады. Всегда и везде.
– Слышь, Лысый, есть чо?
– Ну… мне самому там… куб…
– Лысый, давай по-братски, пополам, а?
Пробовали все по-разному, от возраста не зависело. Совсем никак. Велись на дурное «ты чо, с первого раза никто не садится, не привыкает… не пацан что ли?». Человек превращался в животное за год. Некоторые раньше. К Девяносто шестому всем, даже самым-пресамым маминым отличницам сразу бросались в глаза четкие и явные приметы.
Плавающие рыбье-сонные глаза.
Пришлепывающие губы, частенько в слюне.
Почесуха по лицу.
Был человек – нет человека. Сейчас такого нет? Да и сейчас есть, только тогда… Тогда случилась просто эпидемия. Жбякались все, кому не лень, зачем-почему-на фига… ответа не случалось.
Этим было все равно. Эти выполняли самые дурные причуды, посули им пару доз или отбашляй лаве в карман. Лаве даже лучше, лаве вернется и осядет у барыги. Барыга положит в клетчатый челночный баул сверток, плотно закутанный в рваное одеяло и почему-то натужно пищащий, барыга отдаст сумку бледному, с покрасневшими глазами утырку, одетому как лох с института, лох с института пройдет через котельную, поставив лишнюю бутылку «Довгань» вечно пьяному кочегару, дойдет до крайней печи и там, своей кровью из разрезанного запястья, что-то напишет на ржавом металле огромной печи, откроет и, не слыша писка с кашлем, кинет прямо в огонь…
Мрак поселился тут именно тогда. В черные страшные несколько лет безумия. Он помнил, ему тогда хватило работы вдосталь.
Чутье не подвело. Он пришел ровно куда нужно, самого себя не обманешь даже если устал. След вывел верно. Все говорило именно об этом, и запахи в первую очередь. В таких местах воняет всегда одинаково. Меняются только обои, мебель и те, кто живет. Или жил.
Сигареты без фильтра, едкие, тяжелые. Запах въелся повсюду, за сто лет не выведешь. Без фильтра курили не из-за собственной крутости. Из-за бедности, больше не из-за чего. Дешевое пойло, разливаемое по полу годами. Блевотина, затираемая грязной тряпкой десятилетиями. Носки, больные грибком ноги, плохая обувь, пошитая и склеенная из чего попало. Больные желудки и кишечники, засоры в трубах, постоянно гниющий мусор. Чертова вонь забывших о самих себя людях.
Бывало, даже размышлял, почему именно так? Почему Зло так старательно стремится именно к таким? Из-за налипшей на тело и душу грязи? Той, что не смоешь мылом и не отскребешь никаким мочалом? Черт его знает, на самом деле. Но в таких местах он бывал куда чаще уютных семейных гнездышек, детских садов или дорогих борделей. Кысмет… карма, чего уж.
Поискал и тут же увидел нужное. Литровую банку с крупной солью, стоявшую на полке кривого шкафа, обклеенного пленкой «под дерево». И кружку. Старую металлическую кружку со сколотой эмалью черного ободка. В чайнике, желтом от табачного нагара, жира и старости, плескалась вода. Ровно на эту самую хренову кружку. Соли, где-то на половину, сверху воды и тихонько болтать посудиной, перемешивая, не шумя и не вспугивая раньше времени. Скоро начнется, он даже не сомневался в этом.
Вода в чайнике протухла. Пахла гнилью, дрожала тонкими паутинками плесени и чего-то еще. Жаль, но так не пойдет…
Святая вода у него была в бутылке из-под «пепси». Или еще чего-то такого же мерзкого и сладкого. Какая разница? Перелить в кружку, аккуратно, чуть-чуть, тоненькой струйкой. Ох, как удивился старенький попик церковки у самой границы с Магниткой. Вряд ли к нему заходили многие, новый большой храм виднелся с каждого края села. Вот только пусть каждый сам выбирает, что его. Каждому свое, как не крути.
Новострой, желающий казаться смесью бульдога с носорогом, старательно скрещивая в себе византийский и владимирский канон постройки. Слишком большой, слишком напыщенный, слишком… все в храме казалось «слишком». И еще розово-красная громада казалась… пустой. В ней не слышалось хотя бы отголоска необходимого уставшему хозяину двух больших ножей-тесаков, покрытых серебряными узорами.
А вот церквушка, стоящая здесь не иначе как со смерти царя-освободителя, звучала. Тихим мерным и мирным голосом единственного колокола, прятавшегося в колоколенке, покрытой старой жестью и выкрашенной зеленой краской. В его работе важнее не форма, а содержание. Святая вода всегда сильна, если полна верой. А веры там, где есть деньги, нет. Вряд ли у сухого подвижного старичка в болотного цвета китайской куртке поверх новенькой и дешевой рясы водилось много денег. А вот веры у него оказалось в достатке.
Даже сейчас вода еле заметно мерцала теми самыми искорками, что заметны не каждому. Пальцы чуть покалывало. Хорошо, силы в воде хватит. Ну, он надеялся, что ее хватит. В таком деле не угадаешь, как не старайся. Для таких случаев всегда есть клинки.
Под нестиранной футболкой с принтом «Бей Гитлера» еле заметно дернулся амулет. Да-да, он уже и так чувствует, что скоро работать. Это ни с чем не спутаешь, опыт штука серьезная. Даже время засекать не надо, если понимаешь, когда и что произошло. Что хорошо в окраинах? Говорят, тут громко и плевать, если кто услышит. Вот и сейчас получилось, как нужно. Пока выжидал у угла дома, пришлось узнать много интересного. Вот этим и хороши открытые форточки.
Про Генку, что окочурился вчера. Про его, мать ее за ногу, Ленку, паскуду и суку, помершую тогда же. И про их выблядков, что тоже откинулись. И хрен с ними, проблем меньше. Накатим за помин души. Ага, накатывайте. И вопрос-то только один: сколько ж голов было в помете почивших вчерашнего дни Геннадия и Елены?
Тварям, перекидывающимся после смерти от рук… не только рук, таких же, хватало суток. Всегда хватало. Но днем они в себя не приходили, сказки и байки не врут. А вот ближе к полуночи да, тут их время.
Жарко. Пот тек по спине, по груди, даже по ногам вроде как. Но снимать куртку и в голову не пришло. Укреплял ее самолично, подшивая где надо пластины и сетку. Иногда полезно, если успеешь прикрыться рукой и не дать добраться до твоего собственного горла. А иногда помогает как следует ошарашить не в меру наглого хомо гопникус, частенько решавших окучить именно его. Чем только притягивал… непонятно.
Так… а ведь началось. Вставать не стоило, лучше лишить тварь преимущества, дать ей возможность ощутить какое-то превосходство. Первый удар можно нанести и сидя. Если знаешь, как это делается.
Дверь скрипнула, проседая. За стеклом, мутным и давно не мытым, мелькнул невысокий силуэт. Женщина, ребенок? Женщина, и живая. Испуганная, глаза по полтиннику, белая-пребелая, губы трясутся. Ну, а как еще? И еще больше испугалась, увидев его. Замерла, уставилась в угол, крестится мелко. Он покачал головой, все-таки встав и, взяв в руку, протянул ей икону.
Замызганную, всю исхоженную тараканами и облепленную мухами. Но то не страшно, если подумать. Хуже другое. Святой Николай сурово и грустно смотрел на людей снизу вверх. Толку от такой и здесь – никакого. Женщина прижала руки ко рту, дернулась было к окну. Он преградил ей путь. Отпускать возможную добычу не стоило. Да и окно прикрыл только влезши. Прижал ее к дряхлому столу-шкафу, повертел голову вправо-влево, рассматривая шею. Чистая. Дверь за спиной скрипнула. А запах он почуял еще несколько секунд назад.
Желтые церковные свечи везде пахнут одинаково. Так же, как одинаково воняет уже умершая плоть. И даже в такой духоте и диком смешении различной вони гостей учуешь сразу. Особенно когда знаешь их спутников и ждешь их. Ну, для первого гостя есть особый и очень редкий сюрприз. Почему редкий? Потому что давно не пополнял запас.
Каждый из тех, с кем приходилось работать, выглядел по-разному. Этот, видно один из детей, оказался просто кинематографичным. Потемневшее лицо, сплошь покрытое вздувшимися черными сосудами. Белесые глаза, смотрящие только туда, где пульсирует живая кровь. Губы, пепельно-серые снаружи и почти черные изнутри, скрывающие главное оружие цели. Его, мать их, зубы.
Соль в банке пришлась кстати. Твари не любят ее, даже больше, чем не любят. Странно… и почему?
Кожа на лице не-мертвого зашипела, пошла волдырями. Самое важное вышло: глаза лопнули, потекли желтеющей слизью. Отшатнувшись, брызгая ей в стороны, тварь открыла рот. Но он не дал ей заскрипеть этим самым мерзким хриплым воем. Подхваченная со столешницы разделочная доска с хрустом впечаталась в провал рта. Ладонь ударила сверху, вогнав край глубже, кроша и выбивая зубы. А когда, стукнув по полу, доска упала, в ход пошел сюрприз.
Два последних образка с архангелом влетели в мертвую глотку, надежно припечатанные сильным ударом. Влетели внутрь, продвинувшись и зацепившись язычками для цепочек. Серебро действовало сразу. Заорать не-мертвый уже не успел. Остался корчится на заплеванном и загаженном полу, умирая уже окончательно.
Прихватив кружку, он пошел дальше. Чем хороши типовые квартирки, всегда знаешь, где и что находится. Хотя порой оказывалось и по-другому. Но ожидать от хозяев этой, навсегда застрявшей между рухнувшей «красной» империей и последними десятью годами прошлого века чего-то нового… не стоило. Тут никто не снес бы перегородки и не сделал из двух комнат три. Не те люди здесь жили. Совсем не те.
Второго отпрыска вышло встретить плеском из кружки. Святая вода и соль сделают все быстро. И, кто знает, вдруг дадут шанс не попасть в Ад? Хотя в таких тонкостях разбираться не приходилось. Но рубить двух почти мальчишек, ставших не-живыми не особо хотелось. Глупая въевшаяся сентиментальность, оставшаяся со старых-добрых времен. Перешагнув через тело, судорожно хватающее ртом пустоту, оказался у самого крепкого. Отца, надо полагать. Того самого Генки.
Рыбьи пустые глаза смотрели на него с высоты двух метров. Сутулый и костистый бывший хозяин квартиры отпустил из рук сухонькую старушку, соседку ли, родственницу. Та упала с твердым стуком. Вместо лица… нет, на ее лицо смотреть не хотелось. Темный язык не-мертвого прошелся по губам. Нога в заношенной, но начищенной туфле пихнула последний из стоявших в зале гробов. Пустой. Так же, как и остальные, лежащие друг на друге.
Черт… Он все же ошибся. Наверное, устал. А из-за спины донесся смешок. И это еще хуже. Потому как обычные не-мертвые не смеются. А раз так…
Хе-хе-хе.

Глава третья: крохотный личный Ад

Заснул… Видно, все-таки устал. Что там вспоминалось? А, да. Село и работа. Знал бы кто, как вышло выкрутиться. И не просто выкрутиться, а два раза подряд. После его фокуса иногда пропадал из жизни не на день, нет. На неделю, если все шло хорошо. И так пропадал, вспоминать не хотелось.
Рыжеусый спал. Снег закончился. Ночь чернела ощутимой рассветной сыростью. Он спустился на площадку крохотной стоянки, размялся. Хотя сперва воспользовался колесами заднего моста. Грех не воспользоваться.
Подошвы хлюпали по слякоти. И больше про снегопад почти ничто и не напоминало. Грязь, темнота, где-то вдалеке светлая полоса. Темно-серое на черном: асфальт под жижей от колес, грязи и снега и только сплошная темнота вдаль, до почти незаметного леска. И никаких звезд над головой. И холод, чертов постоянный попутчик. Хотя грех жаловаться, надо лучше одеваться, и все.
Да и… порой холод лучше тепла. Особенно такого, как оставленное позади.

Если не-мертвый говорит и ведет себя как человек, то что? Все просто. Это Проводник. Ненастоящий, недолгий, но Проводник. В добрых-глупых книгах про всякую фантастическую лабуду таких любят называть некромантами. А здесь не так, но схоже. Как он мог не понять?
Мужик спереди. Сзади его жена. Жена очень опасна. А запасы фокусов у него кончились. Совсем. Остались только клинки. И еще кое-что, совсем крайнее и про запас. Это очень плохо. Но своя жизнь дороже чьих-то, что придется забрать.
Время замерло, растеклось моментальным клеем, схватывая все разом и намертво. Время, липкое от собственной медлительности, дарило чертов шанс. Либо выживешь, либо умрешь. Выбор невелик.
Так-так-так, дрянные китайские часы щелкали скрежещущей секундной стрелкой. Воздух, тяжелый, сладко-мертвый, входил в легкие нехотя и недовольно. Еле слышно капала кровь погибшей ни за понюшку табаку бабки. Бедная старая, оказавшаяся где не нужно. Скрипел старый продавленный пол, прогибаясь под ногами, невыносимо медленно менявшими позицию. Как и всегда, когда тело не успевало ухватить самый быстрый ритм.
Он оскалился, понимая: успевает. А дальше что будет, того не миновать. Клинки, прячущиеся в ножнах за спиной, зашипели. Потекли из плотной кожи, радуясь скорой схватке и своей роли. За спиной смех сменился злющим шипением. Да-да, сука, ты уже кое-что поняла…
Мертвец по имени Генка шагнул вперед. Молча, страшно и неотвратимо. Для кого другого, но не для него. Не сегодня, это уж точно. А за спиной еще и скрипнула входная дверь, запуская кого-то еще. Почему мотыльки так любят лететь на губительный свет?
Серебро танцующих на стали змей сверкнуло, тут же скрывшись за темными росчерками брызг. Удар снизу, вытянувшись вперед и уходя в сторону. Немыслимый и глупый, окажись он не таким быстрым. Перерубающий ногу в колене, заставляющий не-мертвого запнуться и начать падать. И тут же, оттолкнувшись левой ногой, разрезая смердящий гнилью воздух, ударить сверху вниз, метя точно в шею, разваливая мускулы, связки и позвонки.
Посреди крохотного зала дряхлой «хрущевки». Наплевав на законы физики и земное тяготение. Кладя с прибором на все приемы фехтования и ножевого боя. Жить захочешь, не так извернешься.
Левую руку, уловив нужный момент, выбросил к стремительной тени. Влажно хлюпнуло и скрежетнуло. Пора отвлечься, разрешить собственную ошибку. Пока не упал в черный провал беспамятства, после которого придется брать взаймы чью-то жизнь. Если не успеет закончить раньше.
Женщина, ставшая Проводником после смерти, получила свое. Клинок пробил грудь, проткнув жуткий комок, все еще гнавший по венам черную злую кровь. Разом побелевшая, скаля острые выросшие зубы, она пока не умерла второй раз. Глядела темными зеркалами глаз, хрипела, пузырила лопавшейся бурой слюной в правом краешке рта… пасти. Ждать не стоило, время заканчивалось. Он и не стал ждать. Декапитация решает не все проблемы. Но такую, как сейчас, решает полностью. Ну, или почти. Огонь, правда, будет надежнее.
Выходя, покосился в сторону двери. Сплюнул, увидев самый нелюбимый расклад. Женщина, молоденькая, тридцать лет ее только ждали впереди. Ну и на хрена, спрашивается, она приперлась?
Вжалась в стенку, трясясь и прижимая тонкий, совершенно не к месту, нашейный красивый платок. Вышивка какая-то, кошки, орнамент, цвета яркие и живые. Совершенно не вязавшийся с ужасом и убожеством мертвой старой квартиры-двушки. Как и она сама, эта испуганная девчонка, пришедшая ночью к разом умершей семье. Родственница?
– Что это?! – Ба… голосок-то хоть и дрожит, но не плывет. В обморок падать хозяйка платка не собиралась. – Что это такое?
– Надо уходить, – буркнул он, вытирая клинки об пиджак обезглавленного хозяина. Бывшего хозяина. – И чем быстрее, тем лучше.
Ему пришлось опереться на стену, когда накатила слабость. Черт, ведь вроде бы получилось закончить раньше, чем накроет тьма? Так в чем дело?
– Что это? – повторила чуть не ставшая еще одной жертвой Проводника. – Кто вы?
Вежливая, надо же… Он при ней только что отчекрыжил две головы, а обращается на «вы». Плохо, жалко ее, если что.
– Это зомби. Понятно?
– Какие зом…
Такие. Пусть и ни хрена не зомби. Иногда проще заткнуть женщину, чем дать ей дальше молоть языком. Это усваивает любой мужик, правда каждый в свое время. Вопрос только в способах затыкания. Ему повезло, выпал один из самых жутких и красивых одновременно.
Устроить пожар. Дела надо заканчивать полностью, не дожидаясь ненужных неожиданностей. Тем более, у мертвяка Генки, упокоившегося второй раз подряд, явно хватало нужного для начала пожара. Дешевое пойло стояло прямо под столом в количестве пяти литровых бутылок. Не иначе, друзья-кореша-пацаны принесли, чтобы не забыть потом как следует помянуть.
По бутылке на гроб, последнюю на бедолагу Генку. Спасибо, бабушка, свечи явно твоих рук дело. Вот и пригодились, пусть и не так, как тебе думалось. Несколько крохотных огоньков неохотно лизнули красную обивку деревянных ящиков, призадумались и решили себе ни в чем не отказывать.
Как глаза могут стать больше, он не знал. У нее это получилось легко и непринужденно. Также, как ему пришлось еще раз хвататься за все подряд, чтобы не упасть. И тут она его удивила. Подхватила, крепко вцепившись руками в куртку.
– Держись!
Ох, девочка-девочка, зачем и это тебе? За спиной заметно расходились веселые рыжие сполохи, начинали потрескивать быстро занявшимся деревом. Стоило уходить быстрее.
– Мой рюкзак в кухне.
Ему пришлось опереться о стену, когда воплощенная храбрость метнулась туда. Вот молодец, а теперь валим отсюда. Скоро соседи всполошатся.
На улице не похолодало, но… изо рта валил пар. В отличие от нее, дышавшей ровно и свободно. Ничего не попишешь, все имеет последствия. И его собственное тело сейчас все-таки начало сжигать само себя, расплачиваясь за скорость в квартире. Бросила бы она его, что ли? Вот прям здесь. Глядишь, вместе с пожарными приедут и менты. Хотя, скорее уж просто менты. Есть ли здесь пожарные?
Первые крики опомнившихся жильцов донеслись, когда вышло выбраться из двора. Не скоро же они что-то заметили.
Тяжесть и разгорающееся внутри пламя накатывали все сильнее. Горела кровь, обжигая изнутри. Ныли суставы, сгрызаемые тупыми зубами боли-пилы. Пока он шел, механически переставляя ноги. Раз-два, раз-два. Иди-иди, ты сможешь. Стыдно падать перед женщиной. Лучше бы она его просто уронила и ушла. Вот честно, ей самой так было бы лучше.
О, да у нее еще какая-то смешная вязаная шапчонка с ушами красного цвета. Господи прости, Красная шапочка ведет куда-то Серого волка. Просто беда…
– Куда мы идем?
– Ко мне.
Он попробовал отпихнуть ее в сторону, но вышло только споткнуться и упасть на колено.
– Вставай!
Вставай? Он поднял глаза, вцепившись взглядом в ее лицо, белеющее и расплывающееся. Ну, милая, ты сама захотела. Он-то точно не напрашивался.
Снова «хрущевка». Скрипучая дверь, домофонов и железных городских ворот здесь пока еще не признают. Лестница, по ступеням вверх, и боль снова вгрызается в спину, в ноги, даже в шею. Рвет изнутри, старательно подгоняя черную пропасть, падая куда перестаешь быть собой. Хреново.
В прихожку он ввалился, снова упав и затравленно оглядываясь. И увидел сюрприз.
– Ты селишь квартирантов?
Красная шапочка подняла его, как смогла. После «как смогла» пришлось опереться о косяк и надеяться: время еще есть.
– Так купила. Ну, не меняла дверь, зачем?
– Есть ключ?
– … да.
Он кивнул. Говорить не хотелось. Каждое движение горла отзывалось болью в груди, уходило вниз, старательно грызя внутренности.
– Открой рюкзак. Залезь во внутренний карман.
Ага, нащупала?
– Ключ там же. И помоги мне добраться в комнату для жильцов.
Так, двигайся-двигайся. В крохотную комнатушку он практически вполз, подтягиваясь на локтях. Больно ударился о что-то по дороге, но не остановился. Вдох-выдох, вон туда, к окну. Кто-то его все-таки берег, наверное. Дверь не сменила, радиаторы тоже. И трубы к ним остались прежними. Не чертов полипропилен, что даже зубами перегрызешь при желании, нее-е… хрена. Стальные толстые крашеные трубы. Советская нестареющая классика. Да он и впрямь везунчик. Возможно.
– Дай наручники.
Поймать их так и не сумел. Наконец-то она начала бояться. Не подошла, замерла на пороге. И правильно. Щелк, хорошо. Сам себе не прикуешь, кто поможет, да?
– Так… закрой дверь на замок. И уходи. Спасибо тебе.
Не ответила. Умная девочка Красная шапочка. Хорошо бы ей вместо корзинки пирожков в виде квартирки иметь дробовик и пару-тройку зарядов картечи. Хотя, так-то, если что… толку?
Поздороваться с тьмой он не успел. Да той того и не требовалось. Как и всегда: неслышно окутала со всех сторон, раскрыла бездонную пасть и втянула его в себя. Такие дела.
Алое может быть темным. Багровое может переливаться кумачом и наливаться серым. Жидкое и прозрачное легко превращается в беспросветно чернильную гущу. Твой личный ад может быть каким угодно. А вот у него он всегда оказывался страшным, жгучим и красно-черным.

Здесь нет никакой пустоты. Здесь лишь обжигающие каменные стены и острая крошка на полу. Здесь горячий сухой воздух превращает носоглотку в мягкое дерево, изнуренное ударами напильника. Здесь не Ад, здесь его личное чистилище, затягивающее каждый раз, когда надо сделать страшное усилие над собой, вгоняя тело в бешеный ритм.
Это плата за вроде бы хорошие дела, нужные другим. Или ему самому? На этот вопрос он не может ответить уже очень давно. Сразу же, как встал на собственный путь, сплошь залитый черной и не живой кровью, покрытый кричащими темными душами не-мертвых и распадающимися личинами Других, не имеющих даже зачатка души.
Красное. Алое. Багровое. Светящееся изломанно-синими пульсирующими венами и зло-голубыми молниями. Сосуды рвутся, окатывая его чужой пролитой кровью, пролитой из-за него, когда не успел, когда не нашел, когда пожалел. Молнии, гнев убитых душ, не самых чистых, но и не замутненных Мраком, душ тех же самых, чья кровь, обживающей лавой, хлещет каждый раз, как его заносит сюда.
Страдать может лишь тело? Ерунда, верьте в это, пока не окажетесь в такой же клоаке, рвущей, сминающей, душащей и ломающей легкое вроде бы, как перышко, нечто, живущее в груди любого человека. Он знает, он чувствует каждый раз, когда станет нестерпимо мучительно, когда не хватит сил даже на крик боли, даже на плач страха.
Красное. Алое. Багровое. Истекающее по волнующимся скользким мембранам-стенкам мутным трупным соком, брызгавшим на него каждый раз, как приходилось доставать клинки. Ржавеющее хлопьями коррозии, облетающей с крючьев, ломов, цепей и огромных бритвенных лезвий, зазубренных старых мясных тесаков и портновских игл, мечтающих проткнуть душу, отправившую сюда так много пищи.
Он знает, но каждый раз не успевает даже закричать, лишь видя, как впиваются, повсюду, выстрелившие звенья с остриями на концах, бурые от засохшей плоти и крови, протыкают невидимое живым, ломают неощущаемое никаким рентгеном.
Душа эфемерна и не может страдать? Он бы поменялся с кем-то, говорящим такое, пусть всего лишь на минуту его личного наказания, положенного за желание сделать вроде бы хорошее дело. За другое, вспыхивающее внутри него каждый раз, когда все заканчивается. За другое, делающее его ничем не лучшим, чем погибающие от клинков, святой воды, соли, свинца и серебра, так щедро раскиданных им по длинной дороге, полной смерти и страха.
Он не кричит. И не из-за силы воли. Мог бы, так орал, визжал, проклинал и просил пощады. Боль не дает открыть рот, боль не дает глотнуть кислоты, растекающейся в воздухе, не разрешает выпустить хотя бы почти детский тонкий писк.
Он знает. Он помнит. И, оказываясь здесь, прорвавшись через темноту небытия, ждет.
Красного. Алого. Багрового.

Жутко хотелось пить. Горло пересохло, поскрипывая наждаком. Глаза открывать не хотелось. Пока не подергал совершенно деревянной рукой. Как только та еще слушалась? Звякнуло металлом о металл. Все в порядке. Будь он моложе и сентиментальнее, заплакал бы от восторга перед промыслом и милостью Господними. Ага, именно так и сделал бы. Только бы мешает.
Как же хотелось пить… Пересохший рот скрипел и шуршал языком-напильником. Хотелось хотя бы слюны, чтобы чуть смягчить глотку. Хотелось шипучей дрянной колы. Хотелось свежевыжатого апельсинового сока. Хотелось сваренного прозрачного яблочного. Хотелось чертова поминочного компота. Хотелось… Хотелось воды. Полторашку обычной бутилированной. Даже теплой. Даже пахнущей фильтрами и с их же привкусом. Да даже из-под крана, отдающую ржавчиной и тухлыми яйцами. Просто воды. Крикнуть?
Не пришлось. Дверь открылась сама, скрипнув несмазанными петлями.
– Ты как? – она стояла и смотрела. И держала, благословенная женщина, целый огромный, мать его, бокал с чем-то. А уж его взгляд, уткнувшийся в ее руки, поняла сразу.
Господи милосердный, спасибо тебе за милость твою. Он чуть было не завопил эту глупость, стуча зубами о тонкий фаянс, ловя жадно дергающимся носом несуществующий запах. Не врите, вода пахнет. Пахнет так, как ни что иное на планете Земля. Окажитесь несколько раз без нее и поймите, что обезвоживание недалеко, и поймете. Все поймете про ее запах.
Правильно не глотать ее жадно, захлебываясь и разбрызгивая. Так хорошо глотать водичку, если с лошади, стоя посередине реки в прерии. Прям как у Жюля Верна. Глотать ее с ладоней, зачерпывать шляпой, набирать полную флягу из буйволиной кожи и потом поливать сверху. Радостно мотая головой и хватая сверкающую струю широко раззявленным ртом, орущим что-то восторженно-первобытное. Да, там сойдет. А вот если всю ночь вас ломало как при самой сильной лихорадке, и пить хочется до резей в желудке, стоит не торопиться.
Наберите в рот. Подержите, понимая: ее никто не заберет, она ваша. Вода в хреновом советском еще бокале с цветиком-семицветиком на боку. Или с лошадями Клодта на Аничковом мосту. Или с Микки-Минни Маусами, хрен их пойми разбери. Она ваша, вместе с бокалом. Подержите во рту, погоняйте взад-вперед, смочите язык, десны, небо. Соберите этот дерьмовый налет, появившийся за долгую, как зима, ночь. И сплюньте. Так, чтобы не задеть хозяйку. У нее, в конце концов, ключи от наручников.
А вот теперь, не торопясь, пейте. Глотайте ее, заливайте в себя, не залпом, осторожно, чуя, как горло пытается стать уже. Ох да, внутри все сжимается, стараясь не упустить не капли. Ох, ты ж черт… как хорошо. Сколько ведер выпил Кощей, чтобы восстать и стать самим собой? Наверное, много.
– Тебя можно отстегнуть?
Вот почему так? Что заставило ее не вызвать ментов, не сдать непонятного убийцу и поджигателя? Только вроде как умершие люди, на ее глазах пытавшиеся добраться до странного мужика с большими ножами? Почему? Откуда столько веры в глазах? А?
– Да. Если не сложно. Руку почти не чувствую.
Запястье растирал долго, осторожно и сильно. Когда кисть закололо изнутри, пришлось стиснуть зубы. Стало больно. Хорошо, с сосудами и тканями все в порядке.
До ванной дошел чуть пошатываясь, но твердо. И вот тут позволил себе слабость. Включил воду и приник к крану надолго. Пил, ощущая воду даже на груди, растекавшуюся по шее и пропитавшую футболку. Пил и радовался жизни, оставшейся с ним без чьего-то ненужного горя.
– Ты как?
Он оторвался, встал с колен.
Она стояла, смотрела на него своими удивительными глазами. В глазах вряд ли отражаются мысли. Вернее, точно не отражаются. Взгляд улавливает изменения мимических морщин и мускулов, складывает в гримасы, отражающие чувства и выдает желаемое за действительность. Если бы в глазах что-то отражалось… то в ее получился бы интересный коктейль. «Dark-Fear-Mistery-Daikiri»… хреновое название, но как-то так.
– Я хорошо. Спасибо. Ночью было страшно?
Она кивнула головой. И больше ничего. Конечно, еще как было страшно. Только так с ним и бывает, после таких вот переходов.
– Прости меня. Я пойду?
Она замотала головой. Вот дела…
– У меня пельмени есть. Мама лепила, вчера как раз привезли мне…
– Хорошо.
Да, он ей все-таки должен. И вполне понимает: что необходимо этой женщине, сделавшей для него столько.
Страх бывает разным. Кто-то боится соседского хулиганья. Кто-то дрожит из-за стоматологического кресла. Кто-то трусит из-за тяжелого дыхания за спиной. Кому-то страшно летать, а кому-то вода кажется кошмаром, полным акул и огромных зубастых неведомых тварей. Порой нет ничего страшнее просто переходить через дорогу, а иногда жутко не по себе из-за не вовремя пискнувшего телефона с ненужной смс-кой. Страх разный. Но он знал ее будущие страхи. Все до единого.
Спать только со светом. Несколько замков на стальной тяжелой двери. Решетки на окнах. Никаких ночных прогулок. Та ночная, когда она тащила его на себе, была последней. Так все и станет, хотя женщина еще не поняла всего этого полностью.
– Я Аня.
– Что?
Ее голос отвлек от мыслей.
– Аня…
Он кивнул. Назвал какое-то ненужное имя, оставшееся в прошлом. Пусть зовет так. Ей все равно. Сейчас для женщины Анны он не кто-то с именем и отчеством или даже фамилией. Он тот самый мужик с ножами, спаливший чудовищ, не существовавших еще пол-суток назад. И поэтому он никуда не уйдет до вечера. Пока ее не свалят нервы, накатившая усталость и сон. А пока задержится здесь.
Лишь бы не навредить ей, незнакомой молоденькой женщине, вчера спасшей его. У нее, как у любой другой, и так проблем много. Пусть половина кажется смешной и ненужной. Хорошо хоть, ему не приходится сталкиваться со многими, знакомыми куче мужиков вокруг. Самое плохое, что большинству было на них наплевать. На глупые и одновременно важные проблемы.
В жизни женщины очень много ненужных странных вопросов. Иногда даже стрессов из-за них же. Понятное дело, у мужчин таких моментов не меньше, если порой не больше. Ему доводилось наблюдать за ними, пару раз даже участвовать, но никак другим. Но, есть то самое Кое что понял: мужчина легко забьет на некоторые проблемы, если не сможет их разрешить. Женщина себе такого не позволяет.
Проблемы у женщин иногда даже звучат для мужских ума, души и самоопределения крайне странно.
Почему ты смотрел на вон ту крашеную шалаву целых три секунды? Я толстая?
Потому что она шла мимо и все.
Потому что я охотник и воин, стараюсь оценивать все угрозы издалека.
Потому что ее четвертый размер обтягивающе и открыто облегала красная ткань.
Выберите правдивый ответ сами, в любом случае, милые женщины, ваш выбор будет правильным. А разве может быть как-то иначе?
У меня жирная кожа. Это просто крандец. Я не красивая и постарела?
У тебя из-за жирной кожи нет морщин и ты красивая, «потому что» и все тут.
У тебя жирная кожа, зато красивые глаза и когда ты улыбаешься почти нет морщин.
У тебя жирная кожа, задница и пятки, ты старая и уродливая, ищу молодую сучку.
Ну, вы поняли, что тут надо выбрать, верно?
Терпеть не могу полоски от купальника. Сама загорела, а тут бледная.
Ёб… Это же вредно, ультрафиолет и все такое, верно? Сходи в солярий… Не хочешь в солярий, потому что вредно и ненатурально? А, в округе нет нормальных соляриев? Ёб…
Хотелось ли ему когда-нибудь таких же моментов в жизни? Конечно. Из-за таких вот Ань, совершенно не редких, просто не старающихся открыться и пустить кого-то в свое «здесь».
«Здесь» смотрелось уютно. Светлое и теплое, с оттенками кофе и янтаря. Удивительно приятное сочетание. Отдающее чем-то правильным и… традицией, что ли. Вот так всегда. Простое желание жить хоть как-то красиво превращает крохотную двушку во что-то симпатичное. А кто-то не меняет обои, наклеенные еще комсомольцами-строителями.
Анна аккуратно возилась на кухне. Правильно, отвлечется. Соприкосновение с Тем миром никогда не проходят бесследно. Рассудок может не захотеть принять правду. И тогда… Тогда все становится плохо. А так, глядишь, обойдется. Есть, врать не стоило, хотелось сильно. Тело сожгло за ночь много нужных сил.
Он сел на удобный диван. Глобализация страшная сила. Даже здесь, в Кандрах или Октябрьском, он уже не помнил, мебель из «Икеи». Представить такое лет десять назад… никто бы и не поверил. Кроме москвичей.
Учительница, точно. Вон они, несколько фотографий взрослеющего класса. Аккуратные одинаковые рамки на стене у стола. Стол, кстати, старый, компьютерный. С полочкой для дисков. Рядом снова шведские вещи, сделанные то ли в Швеции, то ли в Китае. Полки с книгами. И полки с учебниками. Надо же, Достоевского или Некрасова не видно.
– Любишь фантастику?
– А? – она заглянула в комнату, вспыхнула неожиданным румянцем. – Да.
Сейчас многие любят сказки. Даже взрослые. Если конечно, взрослыми можно назвать детей, прячущихся во вполне взрослых телах. Ее взрослости, красивые и смуглые, мелькнули в разрезе обычного домашнего халатика. Анна вспыхнула сильнее. А ему даже стало стыдно. Совсем одичал, чего уж.
– Фантастика… Отдыхаешь?
Она кивнула. Конечно, отдыхает. Чего яркого здесь, если не захотеть увидеть? Крохотная кучка людей среди старых домов. Школа, с современными обычными и странными даже для нее школьниками. Может, какой-то любовник есть, никак не желающий стать мужем. Вот он и отдых, в строках, рассказывающих несбыточные сказки.
– Любишь иностранных авторов, да?
– Почему? – Анна искренне удивилась. – Нет…
Теперь удивился он.
– Так вон, как ее… Франциска Вудворт. Или вообще, Ирмата Арьяр. Надо же, венгры стали хорошо писать фантастику?
Она села в кресло за столом и расхохоталась. Как-то очень радостно и светло. Вряд ли из-за неведомой Франциски или там Ирматы. Скорее, нашла выход напряженным нервам, выпустила напряжение, ощущаемое в каждом движении и взгляде.
Отсмеялась, даже вытерев глаза, блеснувшие помимо воли слезами. Хорошими слезами, именно от веселья. Смеяться до слез… дорогого стоит.
– Они русские. Псевдонимы такие.
– А…
Псевдонимы, так псевдонимы.
– Посмотри, о чем?
Открыл, посмотрел. Романтика, вот как. Каждой её хочется, романтику-то. Лишь бы не борщили, лишь бы разделяли…
Романтика должна быть романтичной. Хотя можно ли описать романтику также, как теорему Пифагора, например? То-то, тут как с формой груши на языке геометрии. Попробуйте описать форму груши без «грушевидная». Вряд ли выйдет, вот так же и с романтикой.
Порой романтику путают с чем-то другим, вещественным, со всякими там обязательными, именно обязательными вздохами, трепетными взглядами, свиданиями в неожиданных местах и обязательной красотой соития. С лепестками роз, шелковыми и неимоверно скользкими простынями, красивыми и ненастоящими позами, еще какими-то там атрибутами. Настоящая же романтика неуловима, как неуловим запах весны в начале мая, когда листья берез почти прозрачны, воздух сладкий, а ветер именно весенний.
Как не поймать и не закрыть в пробирке запах весны, так и не передать точность романтики. К счастью или наоборот? Да кто знает?..
Но хотя бы попробовать сделать что-то «такое» иногда необходимо. Хотя бы попробовать. Хотя даже розовый свет может раздражать, как и просто свет, ведь вот тут вдруг вскочил прыщик, а тут какая-то непонятная складочка, а тут… В общем, как всегда.
И шелк, если разбираться, вещь не такая практичная, как обычный хлопок. Ну, зато и звучит красиво и гладится и даже смотрится. И капли вина с женской кожи только в фантазиях клево слизывать, а на ней липкие следы же останутся, да и все эти блядские завязки, шнурки и кружева даже с мыслей сбивают нужных, и иногда раздражают, а вообще… Ну да, всякое же бывает.
Самое важное – просто пытаться подмечать, слушать, вспоминать и пытаться вовремя применить все, хотя бы близко относящееся к той самой романтике двух взрослых людей. Перемены нужны не только в жилье, работе или виде отпускного отдыха. В постели перемены не менее важны, если разбираться. Обоим.
И это главное, ведь такие перемены бывают лишь в самой жизни. А не в фантазиях, пусть и напечатанных на бумаге с относительно неплохой полиграфией.
– Пойдем есть. Сварились уже, наверное.
Сварились. Запах чувствовался даже здесь. Только вставать не хотелось, совершенно. И она почему-то тоже не спешила.
– Пойдем. Расскажу тебе кое-что.
Пельмени оказались вкусными, а вот разговор тяжелым. Всегда тяжело узнать о некоторых сказках, оказавшихся совершенно не сказками. А страшными былями.
Пришлось объяснить про решетки на окнах, про стальную дверь и про темноту за порогом. Про собаку, что может почуять и хотя бы как-то предупредить. Про то, что их все больше и больше. Про Зло, ищущее прорехи в людских помыслах и находящее нужное. Про то, что всегда надо быть готовой.
Аня оказалась сильной. Да и вряд ли вышло бы иначе. Особенно, если вспомнить ночь. Или поздний вечер, тут без разницы. Она учила тех двух ребят, пришла… просто пришла. И увидела ненужное и страшное.
Обыденное зло страшнее любого голливудского. Никакие спецэффекты не помогут быть готовой к ужасу, таящемуся за порогом обычной квартиры. Зло оказывается так близко, не успеешь даже понять. И не стоит думать, что сможешь справиться. Если не будешь готов или готова. Им же, тем, как сожженные, все равно. Мужчина, женщина, ребенок. Голод и желание убивать. Больше ничего.
Она сидела напротив, молчала, перемешивая ложечкой давно остывший растворимый кофе. Мир вокруг трескался с хрустом бьющегося стекла. Остатки мира, еле-еле державшиеся после случившегося в душной и провонявшей свечами, потом и страхом квартирке на самой окраине.
– Мне пора.
Ждать не стоило, стоило уходить. Дорога неблизкая, после работы, выполненной в Уфе, уходить можно только автостопом и не светясь. Время перевалило за полдень, солнце скоро покатится вниз. А поймать попутку в темноте практически нереально. Да и тучи, клубившиеся за окном настораживали. Черные, плотно-снежные и яростно-холодные.
– Не уходи. Хотя бы еще немного. Пожалуйста.
Он вздохнул. Иногда не хотелось уходить из мест, так похожих на это. Уютных, теплых и спокойных. Но приходилось. По-другому уже никак не выходило. Каждому свое, и свой путь выбрал давно. А глядя в ее темные глаза уже понял, чего ждать. И хотел, и не хотел этого одновременно. Ведь так неправильно, совсем неправильно. И нечестно. Даже если эта совсем молодая женщина, живущая здесь, сама знала свои желания и сделала выбор.
Коснувшись Того мира, многое становится совершенно другим. Видя во что превращается чужая жизнь, взвешиваешь собственную иначе. И любой ее миг становится полноценно прожитым днем или даже годом. Если не всей полностью.
А эгоизм никто и не отменял. Как и желание быть, пусть и недолго, с этой красивой и блестевшей глазами женщиной. И слова здесь не нужны. Совершенно.
Зачем?
Есть чуть безумные глаза, смотрящие в такие же напротив. Блестящие, зовущие, затягивающие в себя. Губы, дрогнувшие и встретившие другие. Язык, пробежавшийся по ним и коснувшийся такого же осторожного, мягко идущего навстречу. Дрожь, бывающая только в самый первый раз для двоих. Дрожь, пробегающая от затылка вниз и растворяющая в себе все вокруг. Кожа, пахнущая чем-то сладким и несколькими каплями кофе, скатившимися по чашке на шею и грудь. И ни с чем не сравнимая тепло, разгорающееся сильнее и сильнее, мягкое, не отпускающее, охватывающее со всех сторон и горячо пульсирующее. Две точки, губы и разгорающееся пламя внизу, только две точки, дыхание, пальцы, вцепившиеся в волосы на затылке, пальцы, переплетенные друг с другом, до боли и нежелания отпускать чужие. И одна на двоих волна, накрывающая с головой и топящая внутри своей ярости и нежности, разрывающих тело, сознание и всего до остатка и до вспышек в закрывшихся глазах.

Ручка у замка на ее двери оказалась хитро-хорошей. Подними вверх до щелчка и все, внутрь не попадешь. Если нет ключа.
Аня заснула. Закрыла глаза и тихо спала. Хотя он не верил. Женщин не обманешь, если те сами не захотят. Она захотела и закрыла глаза. И уж точно слышала щелчок закрывшегося замка.
Ее ждет новая жизнь. И не сказать, что его радовало осознание своего участия в ее начале. Хотел бы иначе, но… именно оно, НО, мешало.
До трассы добрался быстро. Подождал немного на остановке и пошел к где-то там впереди находящимся Бавлам. Снег начался позже, превратив его в запчасти для снеговика. И если бы не тот «фред», то кто знает, не превратиться бы ему в подснежник. Но вышло как вышло.
Ночь на парковке заканчивалась. Темнота на востоке прорезалась розово-рыжей полосой. Снега ждать не стоило. Этим утром стоило ждать хорошего пути до нужного города. А с водителем автобуса вышло договориться, место нашлось. Не стоило подставлять рыжеусого больше случившегося на заправке.
Он заснул, вымотавшись полностью. И проснулся только когда его растолкал сосед. Тот запомнил, где ему нужно было выйти. Заезжать в город на автобусе «Баштранса» было бы глупо. И опасно.
Накрапывал дождик, но вдали, над излучиной реки выкатывалось настоящее золотое осеннее солнце. Знак у остановки говорил нужное. Он добрался. Отсюда до города километров десять, не больше. Смешное название оказалось у поселка, где вышел. Новосемейкино. Уютное название. Доброе. Только вот он не верил. Ни в добро, ни в тепло.
Со стороны города, дымящего и парившего впереди, несло холодом, мраком и Тьмой. Он прибыл куда нужно. Это путь выбрал сам. И он ему нравился.

Чуть раньше-1: generation hexed

У каждого дела запах особый, кто-то там пахнет кремом и сдобой. Так было написано в тонкой книжке, что в детстве меня заставляли читать. На, натурально, родном языке автора. Да-да, на мягкой обложке с ядовитой абстракцией красовалось имя этого макаронника в самом настоящем, мать его, итальянском оригинале. Какого черта, хотелось бы спросить у родителей, оно мне было нужно? Да и черт с ним, на самом-то деле.
Как по мне, так сейчас даже кондитер пахнет искусственными заменителями аромата, а вовсе не натуральными корицей, ванилью или даже сливочным маслом для крема. Многие сейчас даже не могут представить, как это: торт, в котором все настоящее. Время, когда «Пепси» любили из-за большего содержания сахара, никогда не вернуть. Забудьте, натуральный сахар слишком дорог, чтобы добавлять его в жидкую порцию коричневого дерьма для торчков поколения «next». Или «hexed»? Им достаточно заменителя самого дешевого сахара, в самый раз. К чему все это я? Да все просто – запах у каждого свой.
Девушка на сиденье, все еще порывающаяся вскочить, работает в одном из дешевых съемных офисов. Такие серые бетонные коробки, полные кабинок с картонными перегородками. На конечной станции линии таких понатыкано много, даже слишком. От нее пахнет утренним кофе из светлого стаканчика с большой буквой «m» и пластиковой крышкой. И каким-то сэндвичем с яйцом и ломтиком поджаренного бекона. Или плоской котлеткой из свинины/курицы/теленка, в зависимости от добавленного заменителя. Уверен, что сэндвич ей кинули из лотка, на котором стоит значок «десять». Завтрак клерка, затяжка сухой сигаретой «пэлл-мэлла», гастрит, одиночество, следы на ежедневке, лежащей в дешевых трусиках из недельного комплекта, купленного в универсальном магазине на распродаже. И тонкий, еле уловимый, запах заразы, подхваченной на прошлой неделе из-за отсутствия нормальной личной жизни. И уж наверняка, зуд в самых интересных местах.
Парочка, мужчина и женщина, со смуглой кожей, черными жесткими волосами, в шуршащих поддельными лейблами спортивных костюмах. Чесночная колбаса на завтрак и настоящий чай, колбаса из ларька, чай с родины. Дешевое, но от того не ставшее хуже, чем «с добавлением натурального крема», туалетное цветочное мыло. Эти тоже, как обычно, по утреннему маршруту, на орущий и галдящий рынок, забитый под завязку такими, как они, узкоглазыми, жадными, наглыми. Новые люди великой страны, ничего для нее не сделавшие, но решившие здесь жить.
Зато они пахнут своим утренним счастьем, наполнившим острой перечной страстью крохотную квартирку среди панельных сот, населенных их земляками. Счастьем, сотворенным наспех, в скрипучей и просевшей кровати, застеленной протертыми и вспотевшими простынями. А вот нагреть воды на двух конфорках узкой плитки и помыться они не успели. Потому запах счастья так ощутим.
Еще не старый мужчина, одетый в костюм из натуральной шерсти. Ему явно жарко, но он терпит, потеет и преет в своей шерстяной броне. Он весит на добрый десяток, если не больше, лишних единиц по шкале соотношения веса и массы тела. Ему бы что-то полегче, и пройти расстояние между своими станциями, а их всего три от первой до последней, пешком. Нет, отставить, никак невозможно, у него не в меру дорогой костюм, лучше покрываться испариной и темными дорожками на сорочке под пиджаком. Но даже запах его прокисшего пота, лосьона после бритья «Burberry», вчерашнего крепкого алкоголя и начищенных утром туфель не перебьет внутреннего ambre, отдающего сладостью только-только начинающегося разложения. Его пока не почует даже специалист. А я да, на свою беду.
Он обречен, но не хочет признаваться в этом даже самому себе. Или пока не знает, все возможно. Рак, цирроз печени, грозящий скоро перейти в стадию некроза, или еще что-то, не менее плохое. Но он лишь вытирает полнокровное лицо платком, и потеет дальше. С кишечником тоже не все в порядке. Он думает, что никто не понимает, когда портится воздух. Ошибается… и добавляет немного в общий букет.
Здесь, в замкнутой коробке вагона, мне сейчас очень легко уловить и еще несколько нот, легко вплетающихся в запашистую метро-симфонию. Тревожных, жужжащих дрелью, вгрызающейся алым диссонансом в сонное спокойствие вагона. Липнущих серым клеем рваной синкопы, замешанной на формалине пополам с трупным ядом, и остро звенящих желтыми звонкими маячками опасности.
И они, эти ноты, легко перебивают не только запахи, но и сами звуки. Перелистываемых страниц, быстрых, еле слышных кликов клавиатур, эха от мелодий в наушниках плееров, почесывания, еле сдерживаемой отрыжки или икоты, поскрипывания сиденья под чьим-то нервно дергающимся задом. Да-да, все это могу слышать и ощущать. И не завидуйте, не стоит. Я слеп как крот. Ничего не вижу, но все слышу и ощущаю своим, сильно обострившимся, обонянием. Думаете, рад этому? Нет, совсем нет.
И все они: и милая в чем-то девушка-клерк, хотевшая уступить мне место, и краснолицый толстяк с пока отсроченной смертью – все, наверняка, постоянно смотрят на меня с жалостью и тут же отводят глаза. Взгляды чувствуешь, чувствуешь всей кожей, самим собой, тонкой прослойкой меня недавнего, и новорожденной и нарастающей броней меня настоящего. Они цепляются за тебя, хватают, прилипают, отдираются со звуком раздавленной подошвой плоской жирной мокрицы. Отдергиваются, когда широкие полосы бинтов под непроницаемо черными овалами очков поворачиваются к ним. Прячутся, уставившись в одну точку и немедленно возводя вокруг себя крепостную стену из «нет-нет, не хочу, это не я, но помог/помогла бы, бедный-бедный-бедный, но ведь недавно, как же???».
Да вот так, и не надо смотреть на меня с жалостью. Я еще не умер, черт вас подери, а очки? И что? Да, на моих глазах толстый слой пахнущей умирающей стерильностью ткани. Но это я, живой и теплый человек, несколько месяцев, после переезда в район третьей станции линии, катавшийся с вами в это время в последнем вагоне. Так что не надо, вот так. Паутина из трех перекрещивающихся липких нитей лопается со звуком бьющегося стакана. Помните меня другим? Я очень рад.
Сколько? Два месяца, полторы недели и треть дня полной темноты, насыщенной только слуховой волной и запахами. Уже привык. Уже научился. Даже стараюсь не быть как один из постоянных попутчиков, который не ходит в очках и пользуется палкой, похожей на мою. Нет, нет, ни за что. Никогда не мог понять этого человека, который вылетал из вагона подземки со скоростью биатлониста на старте, размахивая своей этой клюшкой. Пару раз при мне больно задевал ею по детям, родители не ругались, объясняя детишкам про слепоту. А мне почему-то не верится. Из-за врожденного цинизма? Из-за наушников, в которых громко орет тяжелый металл? Говорю же – слышишь и ощущаешь все совершенно по-другому. Плюс ли это?
Не знаю, тяжело сказать. Лето начинается, тепло с мая, три месяца назад представлял себе, как могу скоро начать любоваться девушками. Не вышло, как сами понимаете. Не вопрос, женскую красоту можно ощутить и по запаху, и по касаниям. Опыт уже есть, врать не стоит. Но одно дело видеть женскую спину, бедра, грудь, задницу, в конце концов, другое – только ощущать ладонями. А с другой стороны? Не видеть дешевый шелушащийся лак на не обстриженных ногтях без признаков педикюра? Да я только за! Слишком обтягивающую блузку, грозящую треснуть по швам, когда владелица намеренно сексуально, как она думает, встает, выгибаясь лишними килограммами? Великолепно! Наверное, что великолепно. Мне сейчас покажется Венерой любая, если уж честно.
Минусы? Есть, как им не быть. Когда ты знаешь недоступное, пока недоступное большинству, когда ты сталкивался с ним… оказаться без зрения не просто плохо. Это смертельно опасно, учитывая тех, кто пока является врагом, волей-неволей играющим роль добычи. Добычи, считающей себя охотником. Хотя, вряд ли кадавр может что-либо считать. Но, опять же, мне не дано знать этого. Разбираться в работе субстанции, находящейся в их черепных коробках – это не ко мне.
Мне вполне хватает знать о надвигающейся на нас беде, справиться или остановить которую невозможно. Разве что спалить весь мир, вместе с обитателями, не больше и не меньше. Можете считать подобный взгляд проявлением любого расстройства психики. Будет ли мне дело до этого в момент, когда чьи-то зубы вгрызутся в ваше горло? Почему еще? Хм, дайте подумать. Просто у Зла разные лица. Порой они очень красивы и запоминаются на всю жизнь…

Намного раньше -1: necroticism

Я сглотнул, прогоняя по пересохшему горлу вязкую слюну. Прижался вспотевшим лбом к ржавой балке перекрытия, чувствуя, как горит кожа. Дышать нужно тихо-тихо, стараться не сопеть и двигаться как можно тише. И ещё нужно постараться не чихнуть, хотя это очень сложно. Вокруг много пыли и паутины, и засохших мышиных катышков, перьев и светлых потеков, оставшихся от когда-то и кем-то построенной голубятни. Пахло здесь, под самой крышей, отвратительно: и кисло, и едко, и как-то ещё. Может, дряхлостью здания? Да какая разница, ведь сейчас запах, поднимающийся снизу, перебивал все. Густой, тяжелый и сладковатый, дурманящий голову, заставляющий сердце стучать быстрее, хватать воздух широко открытым ртом. Хотя и не только он. Там, внизу…
Старые, с облупившейся краской, синей и красной, доски пола спортзала исчерчены мелом, взятым, наверное, в комнате вожатых. Извивающиеся червяки непонятных надписей, напоминающие арабески из красивой книжки «Тысяча и одна ночь», которую совсем ещё недавно брал в детской библиотеке. Книгу давали не всем, но библиотекарь Валентина Петровна меня всегда любила и подсовывала самые интересные новые поступления. Только там они казались красивыми, а здесь, в трухлявом здании спортзала, нет. Все надписи шли по самой границе двойного круга, под снятым баскетбольным щитом.
В центре красовалась звезда из соединяющихся прямых линий, один в один как те, что рисовал на «хвостах» бумажных самолётиков, пускаемых в детсаду. По ее краям темнели взятые из столовой лагеря старые эмалированные миски, в которых тихо тлело что-то, из-за чего сюда, под крышу, поднимался этот самый тяжелый и дурманящий запах. И еще вокруг блестело огоньками много свечей. Коротких и длинных, толстых и тонких, совсем почти оплавившихся стеариновых огрызков и новеньких, ароматических, глупо-красивых, разных. Мерцали, горя ровно и ярко, давая достаточно света и рисункам на полу, и разложенным матам.
Пять человек, лежащих навзничь. Пять вершин звезды. Трое парней и две девушки, вожатые старших отрядов, студенты: Кирилл, Роман, Сева, Лида и Татьяна Вячеславовна. Странно, но даже сейчас не смог бы назвать ее Таней, не говоря про Таньку. Именно Татьяна Вячеславовна, по имени и отчеству, только так.
Как хохотали пацаны с отряда, как глупо хихикали девчонки, когда вот так обращался к ней. Пунцовый, взволнованный и немного заикающийся… Всегда старался не смотреть в холодные голубые глаза, не останавливаться взглядом на строгих, вытянутых в ниточку, тонких губах без следов помады. Ей она была без надобности. Губы, пусть и тонкие, но очень красивые, розовые, нежные и наверняка очень мягкие. Хуже другое.
Сам того нехотя, но я не смотрел ей в лицо, нет-нет. Всегда старался опускать глаза вниз и постоянно натыкался на выпуклости белой ткани блузки, туго натянутой на её груди. От этого становилось еще хуже, и багровели даже кончики ушей. А рядом всегда тихо заходились хохотом отрядовцы, давно вопившие за спиной: «влюбился, влюбился!!!» А сейчас… Что это?! …мама…!

Захлопнуть дверь! Провернуть ключ в замочной скважине! И к несгораемому шкафу, стоящему у двери, и навалиться на него! Тяжело?! Ногти выдрало на двух пальцах? Хочется крикнуть от боли в спине, от нее же, тянущей в ногах, от этой мерзавки, разрывающейся в плече? Покричи, хуже не станет. Потому как уже некуда…
В коридоре, только-только пустом, раздались мягкие шлепки босых ступней. Тварь не скрывалась. Тварь шла вперед, очень желая добраться до меня. Ее жажда, горячая, обжигающая, переливающаяся всеми оттенками красного, успела коснуться многих и почти догнала меня. Но этого ей казалось мало.
Впереди существа, идущего к двери кабинета начальника лагеря, мощно и неотвратимо катилась волна страха. Колючая и осязаемая, давящая, сжимающая в своих тисках. Волна душила смрадом, проникающим через щель под дверью. От неё скручивало в холодную, острую и леденящую спираль внутренности. Сердце рвалось наружу, майку с Ван Даммом хоть выжимай от ледяного пота. Мускулы, и так не особо развитые, пытались прикинуться пластилином, растекшимся от жаркой боли. Шкаф не поддавался, кто-то всхлипнул, чувствуя, как шаги становятся всё ближе. Кто? Это же я…
Сердце в груди – дах-дах-дах! Скачет, прыгает, сбивает дыхание и не дает прийти в себя. Темно, в темноте кто-то прячется? Или здесь еще нет никого плохого? Это не фильм ужасов по видаку, это взаправду, но так же не бывает!
Может показалось? Может, я лунатик? Может…
Скр-р-р…
Еле слышно скрипнул пол. По двери, с треском, сверху вниз, провели твёрдым и острым. Шкаф гулко ухнул, едва не расплющив пальцы на ноге. Мои собственные зубы вцепились в ладонь, сильно, до крови. По двери, скыр-скыр, настойчиво, с издевкой, еще раз прошлись острым. Теперь сразу в нескольких местах. Скыр-р-р… треснула плотная крашеная древесина, плюнула наружу щепками. Внутрь не ничего не полетело, остроты не хватило. Или прочности, или еще чего.
Я не знаю, чего именно. Зато знаю другое. Сюда, за мной, пришла именно она… Татьяна Вячеславовна. Потому что видел…
…Как неожиданно задёргались, неимоверно скручиваемые и выгибаемые судорогами, тела на матах. Как Лида, вожатая соседнего отряда, бледная до синеватой белизны, быстро бежит в сторону входной двери. Как двое парней кидаются следом за ней, низко стелясь над полом, прыжками, принюхиваясь и подвывая. Как третий, Сева чуть останавливается, поводя ноздрями, жадно втягивает воздух. Но уходит.
И, пятясь спиной к держащейся на «честном слове» вентиляционной решётке, через которую и пролез в спортзал, успеваю увидеть, что ОНА не ушла вместе с остальными. Стоит, выпрямившись, посередине двойного круга, жадно прогоняя воздух, улавливая в нем мой запах. Запах моего страха, моего пота, моих промокших джинсов. Стоит и смотрит в сторону балок под крышей глазами, что потеряли свой голубой цвет.
У НЕЁ вместо них теперь багрово рдеющие угли в угольной черноте. И сейчас они (да-да, знаю это, знаю!!!) видят только меня. И спиной вываливаюсь отсюда, падаю, успевая ухватиться за толстые ветви старого клёна, по которому всего час назад карабкался под крышу. Приземлился… да нет, ляснулся мешком, набитым картошкой, до хруста, до вспыхнувших белым кругов в глазах… но целый. Ударившись всем телом о землю, выбив дыхание, засучил ногами, пытаясь встать. Со звоном и треском, блеснув в лунном свете россыпью осколков, разлетелось одно из высоких окон под напором вытянувшегося в прыжке существа с пустыми жадными глазами уже мертвого лица. И вскочил, и ринулся к основным корпусам, и побежал. А за спиной, мелькая в редких лучах фонарей, мягко и неумолимо догоняла бывшая вожатая.

Глава четвертая: чёртов Мак-Дак, смертельная красота и доставшая усталость

Сейчас цивилизация стала куда легче ощутима. Для ее признаков совершенно не нужно ярких демонстраций торжества науки или культуры. Знанием Шекспира удивлять не принято, куда важнее уметь пользоваться Сетью. А цивилизация определяется наличием в легком доступе торгового центра. Большого торгового центра. Желательно, чтобы с катком. Куда там без катка-то?
Громада «Меги» появилась справа весомо и важно. Нависла над трассой, синяя с желтым, величественная, аки дредноут флота Ее Величества. Настоящий признак настоящий культуры, куда там каким-нибудь иранцам с их многовековой персидской. Тольяттинский автобус на развязке повернул как раз к ней. К «Меге», не к персидской культуре. Молодежь, подхваченная у Красного Яра, рвалась к развлечениям. Пассажиры из Автограда возмущались, водитель молчал. Имея в кармане удачно срубленные триста рублей молчать очень комфортно.
Вместо автовокзала выйти в «Меге»? Он не возражал против торгового центра. Начать утро с умывания и завтрака казалось вполне нормальным. А уж думая о кофе из «Мака» даже хотелось улыбнуться. Чтобы и из чего бы там не лепили жранину, кофе хорош. А как еще может быть в случае с «Паулиг»?
Одинаковый и ровный, как по линейке, огромный недорогой район у ТРК вовсю оживал. Воскресенье, время покупок необходимого и не особо, нужного и втюханного. День походов в торговые галереи, поднятия настроения шоппингом и простым прожиганием. Не жизни, а денег, заработанных не так и просто. А как можно поднять настроение в «Меге»? Да легко:
– Поехали в Икею, новую шторку выбирать.

– И фужерчики?!

– И фужерчики.

– И..?!!

– Да!
Бусы для индейцев давно стали классикой. Подписать кредитную кабалу из-за телевизора полтора метра по диагонали? Да легко.
Он прошел с подземной парковки до эскалатора, поднялся и покрутил головой. Интерактивная стойка радостно мигала светодиодами. Нужный сектор оказался недалеко.
Утро хорошая пора. Жаждущих фаст-фуда пока еще немного. Как и забитых туалетов. Делать замечание хмурому небритому человеку, чистившему зубы в одном из них, никто не стал. Включая охранника, многозначительно пошевелившего бровями в зеркале.
Радостно-идиотски улыбающийся сотрудник кассы выпалил все дежурное. Не забыв предложить сраный вишневый пирожок. Иногда ему даже хотелось проверить – где у них подключение к серверу, контролирующему программу, записанную на жесткий диск подкорки. Но каждый сам выбирает где, как и чем зарабатывать, а любая честная работа лучше воровства. Хотя многие с ним точно бы не согласились.
Два стакана каппучино удивили какую-то мамашку за соседним столиком. Зато не удивляло собственное чадо, лет так одиннадцати и с весом пятнадцатилетнего, радостно уплетающее второй чизбургер из трех. Он пожелал ей доброго утра и довольно кивнул, увидев блеснувшие страхом глаза. А то, маньяки-педофилы и арабские террористы обычно так и поступают: пьют по два стакана кофе и желают чего-то доброго.
Как же, мать его, хорошо. Первый стакан выпил залпом, наплевав на всякие там вкусовые ощущения. Просто взял и хлопнул, сняв крышку. Почти как водку. Посидел, переваривая первое приятное ощущение за день. Думать о серьезном не хотелось. В отличие от желания тупо пожрать. Именно пожрать, а не поесть.
Гамбургеры = зло. Это знает всякий. Разве вот мамашка за соседним столиком думает иначе. Может у ее отпрыска специально прописанная диета из бургеров и шаурмы, кто ж знает? Но, порой, очень в крайнем случае, раз в пятилетку или в две недели, без них никак не выходило. Переезжая из города в город, кочуя по стране, следуешь негласным правилам. Есть там, где стоят дальнобои. А завтракать и пить кофе в чертовом Макдаке.
Знакомый до миллиграммов вкус свиной котлеты, омлета и булки типа из грубой муки. Это даже плохо. То ли дело пельмени из фильма «Олдбой», что вроде бы одинаковые… ан шиш. А вот с этой булкой и прочим так не выйдет. Филигранно настроенная система маркетинга и продукты, отправляемые в замороженном виде, свое дело делали четко. Везде, от развалина Парфенона, до Дворцовой или края Калахари долбаный утренний бургер останется сам собой. А он никак не мог запомнить их названия. Чего-то там со свиной котлетой.
И чуть не поперхнулся. Запах Другого оказался неожиданным. Вернее, Другой.
Мавка. Натурально, мавка. Третья, встреченная за всю его длиннющую жизнь в этой стране. Высокая, стройная, в коротком, по… по нижние обводы, пальто, пошитом по точеной фигурке, с роскошным черным взрывом волос, огромными глазищами и живыми губами. Что больше привлекало, сказать сложно. Половина мужиков на фуд-корте, разинув рты, пялились на ее идеальную задницу, совершенно забыв… или забив на жен. Вторая половина таращилась как раз на лицо. Это да, красота у Другой чудовищно страшная. Звучит глупо, но так и есть. Красота дикая, яркая, влекущая.
Сколько мужиков, парней и мальчишек поддались на нее? Много. Он не любил мавок. Не из-за безумной красоты, нет. Просто знал и видел куда больше обычных людей, смотрящих невозможный тут, посреди запахов фаст-фуда, фильм с голливудской звездой.
Невозможно любить чертовы карие глаза, если видел, как они становятся дикими и страшными, меняя форму, становясь больше и заостряясь по краям. Нельзя любоваться полными длинными губами, хотя бы раз застав превращение в резиново-жабью пасть, скрещенную с капканом на волка. Не получится наслаждаться длинными тонкими пальцами со свежим маникюром, зная, как легко ногти становятся острыми крючками, беспощадно и с наслаждением выпускающими кишки и потрошащими жертву заживо.
Но поднос пришлось подвинуть. Манеры, сами знаете, это визитная карточка мужчины. Если, конечно, он настоящий мужчина. Мавка села напротив, мило улыбнувшись малолетнему любителю вредных харчей и потрепала его за щеку. Совершенно мило, еще милее проворковав что-то встрепенувшейся мамашке. Та улыбнулась, закивала, вернулась к крайне важному занятию: снова занырнула в какую-то соцсеть.
А мавка показала себя пацану. Лицо мгновенно потекло, обострилось на скулах, на нижней челюсти, вокруг носа. Натянулась бледная прозрачная кожа, испрещенная черной паутиной сосудов. Губы почернели, растягиваясь и выпуская длинные тонкие и очень острые зубы. Акулья улыбка, что и говорить.
Проследив взглядом за мамашкой, дуром орущей и никак не догоняющей паренька, мавка усмехнулась.
– Зачем? – поинтересовался он.
– Не люблю ненужных соседей.
Он кивнул.
Мавка придвинула к себе свой поднос. Вооружилась вилкой и ножом, начиная представление. Как можно есть булку «синнабон» так, чтобы все обладатели яиц вокруг видели фильм для взрослых? Ну, как… возьмите уроки у мавки. Он подумал, прикидывая, и остановился на мысли о немалых заработках, захоти та открыть модную школу секса.
Тонкий длинный язык слизывал каждую капельку сливочно-белого густого соуса перед тем, как снять кусочек плотного теста, еле коснувшись его зубами, вновь ставшими красивыми и фарфоровыми. А уж как она двигала губами, медленно-медленно пережевывая каждую порцию, как блестели ее глаза, наслаждаясь мгновениями пряного вкуса, касавшегося ее нёба. И это неуловимо-растянутое во времени движение, когда, чуть приоткрыв пухлые темные губы, кончик языка подхватывал последнюю сладко-густую каплю в самом краешке рта.
Он вздохнул, откусив за раз половину бургера. Чертовы фокусы древней нечисти всегда казались похожими на похмелье. Вот, только глотнул и так хорошо… И, тут же, остается только одно желание. Зато сильное. И реализовать просто. Руку назад, под куртку и, одним ударом, снести к чертовой матери эту красивую головку с ее водопадом кудрей и лукаво поблескивающими глазами.
Мавка поняла. Легкое, сладкое и незамеченное им облако вокруг рассыпалось и пропало. Умница девочка.
– Что тебе надо?
Мавка повела чуть дрогнувшим кончиком тонкого носа.
– Не мне. Глаза бы мои тебя не видели.
Не врала. Ее глаза совершенно не хотели его видеть. Потому что мавка боялась. До глубокой внутренней дрожи, сдерживаемой из-за глупой гордости. Гордости Другой, древней, не ровне ему, обычной обезьяне. Обезьяне, которую боятся все Другие. Потому что знают, как он решает вопрос с не-мертвыми. И с любым из них, если потребуется. Наша слава опережает нас, говорил то ли Шарль де Голль, то ли какой-то киногерой. Все равно, смысл остается один и тот же. Если мысль умная.
– Кому?
– Старшим.
Старшим… Хм.
Врать себе не стоит. Никогда. Других мало. Так было всегда. Но и когда их мало, меньше опасностей не становится. Другие стараются не лезть без причины. Им всегда хватит отвоеванной доли в мире людей. Но не стоит не обращать внимание на желания тех, кого Другие выбирали Старшими.
Последними виденными Старшими оказались обережник и росомаха в Ебурге. Седая неповоротливая глыба с густой бородой, одетая в кожу и молчавшая всю встречу. И тонкая огненновласая гибкая женщина лет тридцати, с глазами старухи, жившей много-много веков. Разговор вышел неприятным. Вмешались два воняющих пробивающейся шерстью здоровяка. Они жаждали поквитаться за убитую им стаю в тайге у Камня. Но ему не пришлось ничего делать.
Старшие пригласили его на разговор. Стая нарушила договоренности, подрала охотников. Насмерть. И забрала с собой единственного выжившего. Молодого парнишку, нужного стае то ли как консервы на дальнейшее кочевье, то ли как новый член самой стаи. Он не разбирался. Шел по следу несколько суток, нашел и убил всех. Включая парнишку.
Родственники погибших рвались поквитаться. Запахло пробивавшейся шерстью и проблемами. Обережник только шелохнулся, почти незаметно. Оба качателя прав наверняка пришли в себя только после ухода ненавистного человека.
Так что он не хотел бы ссориться с местными Старшими.
– Тебя приглашают сегодня вечером на встречу.
Мавка нервничала, все же выдав свои чувства. Экий он мужчина, да? В его присутствии даже такая красавица чувствует себя неуверенно. Осталось только гордиться своими успехами, что и говорить.
– Где?
Она наклонилась и прошептала на ухо. Старательно не касалась его даже кончиком одной пряди. Как тут отказать себе в мелочи? Мавка удержалась только безумным усилием. Лишь глаза вытянулись, превращаясь в черные звериные, побежали волнами к краешкам. Но… мавка удержалась.
– Не бойся, – он усмехнулся, так и не выпустив длинную гладкую прядь, – ты же послушная и порядочная девушка, да? Не хулиганишь?
Мавка оскалилась, блеснув жемчугом ровным красивых зубов. Сколько глаз сейчас смотрели на него с завистью и зарождавшейся злостью? Хрен знает. Как же, какой-то то ли бомж, то ли что-то такое, лапает такую красавицу за просто так, а та и не против! Кто бы отказался быть на его месте? Да-да, соседи, так и есть. И лучше лопайте свои бокс-мастеры и наггетсы, даже не пытаясь уединиться с чернокудрой смертью на точеных красивых ножках.
– Не бойся, – повторил он, уже немного жалея о поступке, – не трогаю вас без причины. Мое дело не вы.
– А кто? – пшикнула мавка злобой и недоверием, – кто?
– Те, кто восстают. Те, кому не лежится в гробах.
Мавка скрипнула зубами.
– Расскажи это кому-то еще. Или роду, чей клан ты вырезал у Камня… Охотник. Мы знаем про тебя. Мы знаем про тебя все.
Прямо напугала…
Он откусил половину оставшегося чизбургера, прожевал. Внимательно посмотрел в блестящие дикие глаза.
Бургер штука странная. Чего в нем такого, в так себе булке, котлете из не-пойми-чего, куска типа сыра, маринованного вялого огурца и явно несвежего лука? И ничего, естся, да еще просится. Временами. Иногда даже полезно. Как сейчас.
Лук тут попался… ядреный. И вонючий. Им-то он и дохнул на мавку. Не смог отказать себе в удовольствии. Не любил Других, особенно как вот эта красивая тварь. Ничего, пусть думает про него как о очередной мерзкой обезьяне. Нормально.
Хорошо, что не зашипела. Дернулась, на крохотный миг блеснув чем-то таким… таким странным в глазах. Незаданным вопросом, несказанным вовремя словом. Кто их, Других, поймет?
До нормально попрощаться самообладания мавки не хватило. Зато и ушла красиво. Как и пришла. Отвисшие челюсти, слюни, взгляды и чуть ли не подвывихнутые челюсти. И вполне много-много разозленных жен, любовниц и пока еще просто подруг. Красота страшная сила.
Он усмехнулся. Люди никогда не изменятся. А уж мужики точно.
Часы показывали почти одиннадцать. Самое время связаться с кем нужно.
Сеть не любил. Штука, придуманная для удобства, превратилась во что-то большее. Слуга обратился монстром. Невидимым, неощутимым демоном, медленно и неотвратимо разъедающим души. Даже здесь… или особенно здесь, плоские тонкие коммуникаторы виднелись повсюду. Светились экранчиками, изредка попискивали оставленными старомодными звуками на сенсорных кнопках. Вспышки камер, глупая выкладка дешевой стремной еды в Сеть. Утро дарит нам радость. Радость выражается в рисовых колобках, лапше-удоне, блинчиках, наггетсах, бургере или еще какой булке.
Телефон нужен для звонка. Сеть нужна для коммуникаций. Или для работы. ВК подходила как нельзя лучше. Раствориться в миллионах разных лиц, выдуманных и настоящих, тысяче тысяч имен, вымышленных и истинных, легко. То, что надо.
Старенький смарт засветился, приняв сообщение.
«Говорящее дерево». Конспираторы, чего уж. В этом волжском городе говорящее дерево есть только одно, хотя и металлическое. И совсем даже не дерево.
Путь в голове выстроился сам собой. Не стоит рисковать и включать GPS. Куда неудобнее, но вернее, изучить карту и номера общественного транспорта с маршрутами. Сложно по первости, потом привыкаешь. Если тренироваться, каждый город отложится в памяти и не заблудишься, будешь знать все пути-отходы.
От «Меги» в город шел совершенно цивилизованный бесплатный автобус. Как раз до нужного автовокзала. Кофе, на всякий случай, купил еще один. Как-то очень подозрительно хотелось зевать.

Куда смотреть, оказавшись в первый раз где-то, чтобы понять хотя бы что-то? Просто вокруг. Желательно не слушая ничего в наушниках, а внимая людям. Многое узнаешь, если уметь отсеивать шелуху. Только сейчас ему совершенно не хотелось ничего такого. В городе есть свои, расскажут. Рассматривать оказалось интереснее. Хотя музыку он так и не включил. Мало ли?
Снег сюда не добрался. И даже тучи, ворочавшиеся серой живой массой, проглядывали светлым. Стоило порадоваться, зима не лучшее время для работы. Если, конечно, не считать порой полезного мороза. Не-мертвым с ним справляться тяжелее. Черная стылая кровь не греет, только дает возможность двигаться.
Рядом, чуть задев сумкой с вышивкой-аппликацией, шлепнулась женщина… девушка. Приглядевшись, стало ясно: ошибся. Девчонка. Просто сразу не разобрался, слишком много краски на лице. Дева, обозрев его, хмыкнула, поправила огромные беспроводные наушники и откинулась на спинку. Гордо и независимо. И то и другое явно имели происхождение из комплексов. Если судить по самой деве.
Та дисгармонировала со всем вокруг натуральной белой вороной. Совершенно не вязалась ни с городом, ни с людьми, ни со всем остальным. Если правильно помнил, таким место в Столице. Там никто внимания не обратит. А здесь… а здесь все же пялились. Больше, чем на двух негров, одетых как в стужу и не снимавших капюшонов. Не, а чего? С ними-то все ясно. Местный аэрокосмический кого только не принимал под своими гостеприимными сводами и кровлями. Приехали откуда-то, видать учатся на водителей личного вертолета Н-Коно Бананмбе из Зимбабве. Не иначе.
Стало стыдно до желания подойти и извиниться перед пареньками. Побороть в себе расиста получалось с трудом, временами и далеко не всегда. Но то-то ладно. Дева, вот это да.
Рыже-кукольные волосы, казавшиеся жесткой проволокой. Леггинсы, с дырками и видневшейся сеткой колготок-чулок. Парка-хаки с нашивками каких-то колюче-панковских групп. Перчатки-митенки, выпустившие красные замерзшие пальцы с черным лаком на ногтях. И проколы-проколы-проколы. Тоннели в ушах, два скромных гвоздика в крыльях носа, по три кольца на бровь и два для нижней губы. Ну и штанга, мельтешившая между губ, мешая надувать пузыри жвачки. Одно слово: среднестатистическая студентка в провинции.
На нее многие вокруг смотрели не скрывая совершенно колхозного нездорового интереса. И, вполне возможно, троица парней, сидящих позади, вдобавок проявляли еще более нездоровый. Почему-то показалось, что интерес выразится явно не в попытке познакомиться и пригласить в кино.
Что поделать, современные нравы, торжество восторженно побеждающего феминизма. Если женщины хотят быть как мужчины, то и к побоям стоит относится философски. Вот только, беда, его воспитание все же было немного другим. Равно как отношение к гендерным вопросам и феминизму.
Автобус спокойно пер вперед, не сворачивая. Московское шоссе, серо-новое, готовое к Чемпионату мира, убаюкивало. Он привык. Спать ему хотелось постоянно, последние… много лет. Или даже не так. Просто хотелось отдохнуть. Как-то совершенно по-людски, с морем, солнцем и все такое. Не складывалось. В последний раз, когда выпало поваляться у соленой теплой воды, выпало и другое. Упокоить небольшую гостиничку. Все бы ничего, но работать в той жаре больше не хотелось. Пусть местные занимаются.
Жара, солнце, горячее и раскаленное. Протыкающее насквозь пылающими тонкими иглами, лезущими повсюду. Закипающее красное, вытекающее через край медного таза, плюющее плавящимися липкими пузырями. Ветер, раскидывающий алые капли в стороны, брызгающий сладко-металлическим вкусом и мешающий тягучие пурпурные нити с песком, превращая в бурый кисель. Белый алебастр сложенных в безумном порядке твердых блестящих изгибов, прямых, полушарий с черными дырами симметричных провалов. Отражающаяся от сияющей белизны золотая монета на голубом старательно хватала крючьями глаза даже через стекла очков. Черные перья и хриплое карканье преследовали бурлящим ритмом хард-рока, вгрызаясь прямо в начинавший закипать мозг…
Он выдохнул, глядя на спинку сиденья перед собой. Чертова усталость. Хочется домой. Где только его дом? То-то и оно…
Перед глазами возник его картонный стаканчик с кофе. Дева, переставшая быть гордой и прочее, смотрела с пониманием. Ни с хреновой жалостью, состраданием или какими-то другими, приписываемыми женщинами эмоциями. Фига. С самым обычным пониманием.
– С работы?
Хм, хороший вопрос.
– Типа того. Спасибо.
– Не за что. Не видела тебя. Ты на погрузке?
Что? А, ясно. Врать не хотелось.
– Не работаю в «Икее». Еду просто издалека.
– Не местный?
Он помотал головой. Вроде как точно не местный. От слова «совсем».
– Вписка есть?
– Что?
Порой казалось: живет в какой-то чужой стране. Порой не выходило понимать таких же, как он, родившихся здесь и говоривших на одном языке. Дошло, правда, быстро. Вспомнил.
– Есть. Квартиру должны снять. Командировка у меня.
– А-а-а, ясно…
Что ясно, интересно? Кофе успел совсем остыть, но пить хотелось сильнее, чем оставить стакан для мусорки.
Ребятишки, вроде как желающие сделать что-то не особо приятное рыжей, так и не вышли. Да и ладно, хуже для них же. На добро надо отвечать тем же. Мог остаться без кофе, разлить его на себя. А девчонка помогла, хотя никто не просил. Может, все-таки обойдется?
– Пересядь к окну.
Ехать еще минут пятнадцать, стоило убрать ее от прохода. Всякое случается. Могут выходить и наподдать с ноги, потом удрать.
Она вскинула глаза, такие же, как волосы, рыжие. И снова понимающие все. Чтоб тебя, дурочка-умница, неужели ты все знаешь и не пытаешься как-то уйти от этого?
Век сменяет век, цивилизация мягко захватывает все вокруг. Охватывает тысячами километров трасс, сетевых кабелей, вышками мобильной связи и федеральными сетями супермаркетов. А люди остаются людьми. Злыми обезьянами, жаждущими разорвать такую же обезьяну, только из другого племени. Макаки с красными задницами ненавидят макак с белой полосой на спине. Белая полоса = ЗЛО. Запустим в нее клыки, располосуем когтями и дешевыми китайскими раскладухами, затопчем пятками и подошвами кежуальных зимних кроссовок. Время течет, люди остаются сами собой.
Кто они? Скорее всего, хулсы. Обычные околофутбольные парнишки, любящие пивас, размяться после «мяча» и нужных телок. Эта вот не нужная, чужая, глупая и наверняка либерастка. Значит, надо научить ее жизни. Втроем, девчонку, ногами. И не забыть поссать сверху. На потом и для закрепления урока.
А он, понимаешь, тут из-за них ночами убивает мертвое. Не жизнь, сказка.
Пересела, не споря. Вот и хорошо. Посмотрим, чего тут у нас за окном. Пока еще не надо бить-ломать-выбивать. Можно насладиться видами. Ну да, именно так.
Проплыл самолет. Самый настоящий штурмовик ИЛ-2 на постаменте. Шоссе огибало его, пересекающая ныряла под. Что тут еще? О, любимый культовый новодел. Купола с крестами на фоне громады семейного «Магнита». Чудный пейзаж, хоть сейчас пиши современное полотно для Третьяковки. Иногда искренне желалось поговорить с главным архитектором разных городов. Из-за неуемной страсти к прекрасному, само собой. Поспорить о примененных ходах и услышать всю правду о них. Гениально же вписан храм в гипермаркет. Или гипермаркет в храм. Хрен редьки не слаще.
Стоило удивляться тяжелой сети мрака, нависшей над городом? Он и не удивлялся. Хорошо, обычные люди не понимают. Не видят и ладно. Неужели не чувствуют?
– Странная осень.
Рыжая говорила, не обернувшись. Смотрела в окно, на нелепое строение какой-то «Империи». Если бы империи выглядели также, было бы грустно.
– Странная?
– Да. Тревожно. Вроде бы не с чего. Вот только все к празднику готовились летом. Футбол, чемпионат, все дела. Туристы… И все, кончилось… и тревожно.
Он не ответил. Вот и ответ, наверное. Кто-то все же чует, еле-еле хватает почти не звучащие и туго натянутые струны беспокойства. Если, конечно, так и есть.
– Почему тревожно?
Тревожно из-за Мрака. Его не рассмотришь до поры до времени. Мрак клубится в темноте старых переулков, прячется в тенях рабочих окраин, таится в муравейниках спальных районов. И только осторожные щупальца страха выбираются наружу вместе с ночью и детьми союза ее и Мрака.
Но Мрак давит человека. Тихо, без лишнего шума, подбирается все ближе. Оглянись, идя вечером от магазина с чуть не позабытым батоном. Посмотри в мглу тумана между тесно стоящими машинами. Иди к фонарю, где пьяно смеются ошалевшие без нарядов полиции малолетки. Лучше схлестнуться с ними, чем с прячущимися в темноте.
– Тревожно? – переспросила рыжая. – Не знаю. Просто…
Страх. Кошачьи рыжие глаза, наплевав на физиологию и анатомию, плескались страхом. Его в ней оказалось слишком много. Такое нельзя держать в себе. Совсем нельзя.
– Тебе надо отдохнуть… – не стоило говорить с ней, но душа у него еще осталась… наверное. – Уехать. Завтра. Или даже сегодня. К солнцу, к морю. Только не гулять по ночам.
– Почему?
Рыжая даже не думала хмыкнуть по поводу моря. Зато спросила про ночь. И смотрела-смотрела, прожигая насквозь. Иногда даже обычный человек может коснуться того, что недоступно. Недоступно, пока не коснется его холодными острыми пальцами. Она явно стояла где-то на границе и лишь чуть не перешагнула через нее. Интересно.
– Так надо.
Она хотела что-то сказать. Открыла рот, чуть двинулась вперед. И не стала. Настаивать не стоило. Но отпускать ее просто так не стоило еще больше. Что-то рыжая знала.
– Мне выходить на следующей.
Кивнул и встал, пропуская. Ребятишки сзади радостно ухмыльнулись и двинулись за ней. Он развернулся, закрывая проход. Улыбнулся. И посмотрел в глаза первого, светлого дерганного крепыша.
Силу взгляда нельзя недооценивать. Силой взгляда можно остановить злющего пса. Показать все, ожидающее того впереди. Вспоротое брюхо, разваленное в разные стороны горло, хлещущую кровь, переломанный хребет. Такое выйдет не сразу. Но времени научиться у него хватало. На свои места ребятишки сели хмуро и расстроившись. Но ни один не решил попросить его отойти. А требовать? Ну… им явно расхотелось.
На автовокзале, перейдя по переходу, осталось только найти нужную остановку. И сесть в «двести сорок седьмой». Придется чуть подняться, но так он точно успеет доехать к исходу времени. После сообщения о встрече времени было не больше часа.
Осень рыжела, краснела и золотилась вокруг. Деревьев хватало. Повсюду, волнуясь под ветерком, мелькало охряное, малиновое и оранжевое. Вырвавшись из высоких стен новостроек, погружаясь в гордо стоящие «сталинки» и аристократические выжившие особняки, город менялся. Превращался в самого себя, настоящего, лежащего вдоль черно-зеркальной Волги вольготно и по-купечески широко. В приоткрытое оконце врывался запах листьев, недалекой реки и остатков сухой пыли, носимой взад-вперед ветром-бродягой.
Здесь, под совсем очистившейся голубой далью, мрак отступил. Солнце, выкатившись из-под туч, разогнало наступающий холод и плетьми лучей выгнало мрак. До ночи, но дышать стало легче.
Мелькнула шахматная доска набережной, чугунное плетение ограждений, яркие точки бегающих малышей. Дорога ощутимо пошла вверх, оставляя слева острые ассиметричные шпили-близнецы готического костела. Рвущие небо и прозрачный воздух, показывающие: он приехал. И напоминающий: здесь тебя ждут вечером. Ждут Другие.
Говорящее металлическое дерево. Бронзовый антропоморфный древомутант. Веселый смеющийся Буратино с ключом в поднятой руке. Нестареющая кукла-мальчик, стоящая у дома своего автора. А его ждал заросший бородой по самые глаза здоровяк, любящий ароматизированные сигариллы.
– Думаю, не стоит спрашивать про славянский шкаф?
Здоровяк довольно оскалился. Выглядело страшновато, напоминая неожиданно зевнувшего медведя.
– Я Семеныч.
Он кивнул. Назвал ничего не значащее имя.
– Все плохо?
Семеныч оскалился шире. Хотя, казалось, куда шире?
– Все еще хуже, братишка. Намного. Уж поверь.
Да верил он, верил. Тут даже собственными глазами не нужно пытаться рассмотреть прячущихся в темноте. Город наполнялся концентрированным злом, накачивался им, ровно как тугой гнойник липким содержимым. Чирьи не вылечишь мазями, прогреваниями или наговорами бабки-шептуньи, их только давить, больше никак. Вскрывать и давить, стискивая зубы, пока терпишь резко-рвущую боль, пульсирующую в ритм белесо-кровяной дряни, прущей наружу.
Города заполнялись Мраком также быстро, как села, деревни, станицы или аулы. Ему же все равно насчет того, что мягко тронули вроде бы незаметно-пушистые лапы, прячущие внутри ледяные острые когти. Десяток выживающих на берегу речки Сылва в крохотном поселке, шесть семей родственников деревушки под Белгородом, триста тысяч нефтяников с семьями городка а-ля Стрежевой или два с лишним миллиона вместо полутора, живущих здесь, у Волги. Мраку все равно, он как талая весенняя вода и худая кровля, поставленная Фондом капитального ремонта, его черные вязкие щупальца найдут крохотную дырку и втянут внутрь все накопленное Зло, смешают с варящимся в людском котле и все, чертово рагу готово.
Сколько раз такое уже случалось? Он точно помнил два последних раза. Первый, почти тридцать лет назад и второй, когда, казалось, беды ничто не предвещало. Только, вот вопрос, почему ему все чаще приходиться колесить по дорогам, так и не ставшим лучше, не высыпаться, проводя ночи напролет все в тех же переулках рабочих районов и развалинах бывших заводских корпусов, рыская между полустанками и сельскими остановками, оказываясь в гаражных массивах и исследуя спальники городов-миллионников.
Почему? Он пока не понял и не разобрался. Но тогда, в девяностых, все было куда проще. И не могло сложиться иначе, начиная с чертовых августовских дней. Мрак тогда жрал всех, без разбора. Но, особенно, как и всегда в годы, пожирающие людей изнутри, Мрак быстро добирался до молодежи.
…Я крашу губы гуталином…
Сиси все приходил в себя, сиськи Джины казались весьма ничего, а Мейсон сражал сарказмом и ухмылками. Шашлык жарился куда реже сегодняшнего, а дым потихоньку начинал пахнуть человеческим мясом. Не братков с их разборками. Мясорубка в городах сменилась промышленной в республике на Кавказе.
…Напудрив ноздри кокаином…
Понятно, утюги не поют. Основное назначение утюга, само собой, гладить платье. В смысле, одежду. Но "доносилась из каждого утюга" или, на крайняк, "из электрочайника", только-только становящихся популярными, как раз про этот самый случай.
…Давай вечером с тобой встретимся…
Самым страшным годом для стал, на самом деле, девяносто четвертый. Его жутко ждалось, хотелось и вообще футбольным фанатам, желающим большого футбола. Взамен страна получила другое, захлебнувшись в кровавой рвоте войны, рвущихся с цепей зверей разборок, разваливающихся больниц и горящих изнутри подростками школ. Когда тебе четырнадцать-шестнадцать-семнадцать, то многое кажется совершенно другим. Опасно это, конечно, надеяться на чудо и натыкаться на декорации дешевых фокусов, но куда ж без такого? Тем более, куда интереснее именно так:
Желать принцессу, наткнуться на притворяющуюся пэтэушницу.
Полагаться на почти брата и вдруг увидеть вместо него не своего любимого человека, а непонятное говно, смахивающее на стандартного утырка, по вечерам отжимавшего у мелкоты родительские рубли, рассеивающиеся быстрее дыма демократических танковых залпов или аромата Марии, дочери Хуана.
Видеть, как видели через одного, свою семью, теплую и родную, единственную и нужную… когда новое полноцветное фото вдруг становится черно-белой любительской съемкой, мутнеющей на желтеющей фотобумаге.
Вместо близких лиц, глаза закрой и вылепи по памяти, размытые пятна непроявленного негатива.
…Давай вечером умрем весело…
Страна на глазах еще больше засвечивалась, подменяясь на цветную бездушную пленку и фотографии "Кодак-экспресса". Отсюда, пытаясь разглядеть девяностые, виделось странное. Марево, с редкими четкими кусками. Незначительными, типа пачки мятного "Кента" в ларьке, спокойно проданные почти мальчишке. Общаги и их старшаков, с выбитыми с ноги дверей. Девчонок, сгорающих от страсти под поддельное французское шампанское, трахаемых в сортирах дискотек и потом делающих аборты в девятых классах. Мальчишек, не проходивших НВП и попавших на Кавказ. Ветеранов, не понимающих главное: за что же они воевали, тратя себя и молодость?
…Я на тебе как на войне…
Водка в любом ларьке. Первые лысые "под расческу" головы и пакеты с тетрадками и учебниками взамен ранцев и дипломатов. Зубы и кровь в туалетах на переменах. Взрослые, шалеющие от дичи, творящейся в вокруг и дети, считавшие обоссанных бомжей нормой. И над всем этим, в девяносто пятом, бывшем ужасным и прекрасным, ужасно-прекрасным, стеклянноглазые Самойловы и…
…нам с тобою повезло на-а-аз-л-о-о-о-о… из каждого утюга.
Мрак расползался тогда легче легкого… Не остановить. У него и не вышло, лишь временами перекрывал самые дикие прорывы и затыкал совершенно обнаглевших Проводников. Мрак жил в стране как у себя дома. И считал себя хозяином.
– Задумался?
Он тряхнул головой, глядя на такую знакомую улицу с каменными ребрами костела, смотревшими в туман, закрывавший их почти наполовину. На желтые мокрые листья, на катящуюся гусеницу нового, наверное что с вай-фаем, трамвая, на спешивших куда-то, как всегда и везде, студентов, на курящих за остановкой и плевать хотевших на закон о курении полицейских, на афиши, наклеенные одна поверх другой и болтающиеся измочаленной и снятой ремнями кожей, на трещины асфальта и потоки грязной воды, катящейся из неработающего колодца, несущие в себе листья, пустые пачки и окурки, презервативы, два использованных инсулиновых шприца, мертвого слепого котенка и голубиное крыло, оторванное с мясом и недавно, на листовки кандидата каких-то местных выборов, на…
– Устал.
– Выспаться тебе нужно. А то работать не сможешь.
– Я? Я смогу. Нам далеко?
– Не особо. Хочешь прогуляться?
Хотелось ли ему пройтись по городу, иногда становящийся родным? Наверное. Даже если недалеко. В этой части города ему всегда становилось тревожно, всегда вставали, невидимые обычным людям, простые видимые призраки. Их тут хватало, земля в городе у Волги, в старом центре, называемом просто центром, кое-где была пропитана кровью на метр, не меньше. Плохо, когда о таком не помнили. О чехах, резавших матросов-балтийцев, присланных организовывать флотилию. О матросах-балтийцах, вернувшихся и взявших Комуч. О большевиках, изрубленных дутовскими казаками и дутовских казаках, стреляемых у стенки вот тут, там и даже здесь.
Мирный город без какой-то войны? Крови тут хватало и без нее. А где кровь – там призраки, Мрак и… И Другие.

Глава пятая: маски и настоящие лица

Хочешь спрятаться? Стать незаметным? Будь на виду. Будь проще. Никаких шпионских глупых игр из кино. Заурядно, неинтересно и скучно. Чтоб смотрели и думали: все просрали в стране, продают да продают, ни черта не производят. Залог успеха, чего уж, слиться с основной массой любого поселения. И не отсвечивать. Хотя здесь-то такого не скажешь.
Он смотрел на табличку-вывеску и пытался понять: наглость или глупость?
«Рога и …». Семеныч, перехватив взгляд, хохотнул.
– Всем нравится. Оптовая и розничная торговля натуральными продуктами, качественным алкоголем и товарами для взрослых, мм-м… хенд-мейд. Как пирожки разлетаются.
– Продукты или хенд-мейд?
– И то и другое.
Офис, склад, машины. Торговые представители и экспедиторы. Перемещайся по всему городу, особенно если торговля с ночными заведениям. Прикрытие великолепное, комар носу не подточит.
Дверь внутрь оказалась натурально сейфовой. Понятно, случись что серьезное, вроде штурма СОБРа, надолго не задержит. Но кое-какое время подарит. Первый этаж, значит, есть выход в коммуникации. Зря такие места никогда не выбирали. А уж здесь, в городе с бункерами, выкопанными для Сталина и Берии… Коммуникации серьезные. В старой части-то уж точно.
Должность у Семеныча была так себя, серединка на половинку. Замгендира по чему-то там. То ли по общим вопросам, то ли по личным. Не суть, так-то. Важнее кабинет в самом конце коридора и большой диван. Кожаный, пухлый, с отстегивающимися подушками. На него-то он и лег, только зайдя. Скинул ботинки и задрал ноги на спинку.
– У меня душ еще есть, – намекнул Семеныч, – ты так-то не стесняйся. И пошлю кого надо.
– Куда?
Семеныч прикурил, разом наполнив кабинет сладкой ароматной смертью от как-бы вишни и чего-то еще, похожего на табак.
– Не куда, а зачем. За носками.
– А… ну, извини. Ноги устали. Потерпишь?
– Мне чего-то еще остается?
Это точно. Но свинячить в гостях не стоило, все же приличия на то и существуют. Пришлось согласиться на душ и отправиться в смежную комнатушку. Носки выбросил, сушить все равно негде, да и некрасиво будет, если развесить те на итальянских радиаторах в кабинете самого зам ГД по чему-то там.
Вещи туго скрутить и в рюкзак. Куртку закрепить к нему же шнурами. Брюки, чистую футболку и ботинки поставить рядом. Один клинок, на заранее готовом шнурке, повесить на шею. Ну… как-то так.
Он вздрогнул от резких ударов жестких и горячих струек из лейки. Встал, опершись на руки. И закрыл глаза, ловя мало с чем сравнимое удовольствие. От обычной горячей воды.
Стоило мыться быстро, не ломая привычки. Но здесь, где вокруг есть те, кому можно доверять… Хотелось получить больше самой, мать ее, обычной человеческой радости. От прозрачной и живой тоненькой пленки, стекающей и стекающей вниз. От острых уколов по коже, от обычно-дешевого, но настоящего мыла. От запаха, утекающего с пеной, заметными серыми следами и даже песчинками.
Люди давно разучились радоваться простому. Горячая вода из-под крана? Ой, тоже мне, роскошь. Джакузи с массажем всего тела и пузырьками пахнущими шампанским «Кристалл». Хозяйственное мыло? Фи, оно дурно пахнет. Только хэнд-мейд из жира карликовых розовых единорогов, благоухающее натуральными пачули и лепестками горных пурпурных тибетских ирисов.
А запах пота? Фу-у-у, это так отвратительно. Вспотел – в душ. Вспотел через час еще раз – в душ. До бесконечности. При желании он мог бы читать лекции о вреде того-этого, включая мылящие средства популярных марок. Но смысл?
Он успел упереться ладонями в скользкий пластик кабинки. Расслабились нервы, устал, горячая вода. Как тут не заснуть? Как-как… включить холодную.

Его ждали. Кроме Семеныча присутствовали трое. Крепкая низенькая тетка с грудью какого-то невероятного размера и прочим добротным хозяйством. Седой и одновременно молодой тощага в золотистых очечках. И просто интересная блондинка с чересчур зелеными глазами и почему-то россыпью веснушек вокруг вздернуто-тонкого носа. Прямо встреча старых добрых друзей, желающих попить чаю и обсудить детей, работу, хобби. Чашки, сушки и сахар прилагались и только способствовали впечатлению.
– Елизавета, Петр, Мария, – представил сидящих Семеныч, – вот, на человека стал похож.
В ответ оставалось усмехнуться. Ох уж эти присказки-сравнения. В их-то тесной компании легко понимать: каково быть похожим на человека и им же не являться.
– Надо полагать, Петр отвечает за разработку, Елизавета за обеспечение, а Маша за…
– За обеспечение отвечаю я, – Семеныч хмыкнул. – а вот Мария отвечает за оперативно-тактические мероприятия и действия. Елизавета наш босс, а Петр занимается именно разработкой. Почти угадал.
Бывает же такое, взял да ошибся, нашлась на старуху проруха. Либо устал, либо постарел.
– Рассказывайте.
Босс Лиза хмыкнула.
– Рассказывайте… Тут показывать надо, не рассказывать. Почему не знаю тебя?
– Почему должна знать?
Она не ответила. Вопрос задан от раздражения. Кому понравится чужак в твоем городе и в твоем деле? Хотя… у них на работе умереть проще простого. Иногда так вообще, не знаешь, как оно случится. И не придет ли по твою душу недавний товарищ? Ему на такое счастье надеяться не приходилось. Да и хорошо.
Хотя у раздражения явно есть еще одно дно. Не любят в этих конторах таких, как он. Хотя таких осталось всего ничего. Да и было-то… с Гулькин хвост.
– Как тебя называть?
Он подумал. Назвал выдуманное и не то, что сейчас, имя. Не стоит давать хотя бы какую-то зацепку. Любой из этих четверых может оказаться у… у тех, у кого не стоит оказываться. От Института и до самих объектов их общей временами работы.
– Хорошо. – Босс Лиза взяла у Семеныча сигариллу, закурила. – Дело, значится, такое…
Дело… Какое еще может быть дело, если оказался нужен он? С чем не смогли справится? Мрак крепнет, верно, и ряды его коллег не успевают расти за Мраком. Только такое уже случалось, каждый из них должен знать. Мраку нужно немного. Больше смертей, больше горя, больше неустроенной жизни. Где нет достатка или работающей системы, все плохое множится разом и совершенно неотвратимо. Снежный ком из беды пополам с болью рождает чудовищ.
– Мы выследили два рассадника и отыскали Проводника. Живьем не брали, не вышло. Наш нюхач на какое-то время совершенно потерян, ему пришлось уехать.
– Давно?
Босс Лиза удивленно посмотрела на него.
– Нет, а что?
Он пожал плечами. Неопытность? Да ну ладно… и лет ей немало, а раз так, то никак не могла быть выбрана недавно. Почему же говорит очевидную глупость?
– Если прошло больше месяца, Проводник уже здесь. Новый. Но вы про него не сказали ни слова. А должны были сказать сразу. Это большой город, он точно не один. Но ни про одного не услышал. До сих пор.
Босс замолчала. Нехорошим и тяжелым молчанием. Таким темным, отдающим чем-то вроде бессилия и почти опущенных рук.
– Сколько вас?
Босс пожала плечами. Остальные молчали не менее тяжело. Вот оно что…
– Всех вместе двадцать.
Двадцать человек на город с заявленным миллионом и двумя сотнями тысяч человек. Где миллион двести, там и полтора. А если со студентами, гастерами, неучтенными, гостями и туристами, точно все два. И два десятка человек здесь, в «Рогах и …». Хреновые дела.
– Понял… Хорошо. Но вы же все равно нашли меня из-за чего-то конкретного?
– Жертвоприношения.
Значит, вот так. Вот и причина клубящейся тучи над городом, прореженной алыми пульсирующими венами наливающейся злобы. Проводник, обращая остывшие тела в не-мертвых, порождает черно-серый дымный след, медленно растворяющийся в общей ауре. Чадящий, липко-плотный, кричащий совсем умирающей душой, уходящей во Тьму. Их не всегда легко отследить, но они никогда не пропадают совсем. Здесь же, подъезжая, видел… Такое не спрячешь. Да и кто-то, устроивший незримый людям непроницаемый мрак, прятаться не особо хотел.
– Сколько?
Мария скрипнула зубами. Поморщилась, как от боли.
– Три. Одна, две и три девочки. Школьницы.
Удивила. Проводник, умеющий приносить жертв, выберет и бабок. Если будет нужно. Но если есть выбор и время, кто, как не девчонки? Дерьмовые дела.
– Когда?
– Последний раз в эту пятницу.
Сволочь.
– До Самайна две недели?
Кивнули разом и все. Все вставало на свои места. И казалось куда хуже, чем поначалу.
Он не любил церковников. Никаких, ни попов, ни падре, ни «простите отец, ибо я грешен». Не за что было любить. Но уважать некоторых приходилось. И тоже не за просто так. А уж те несколько, с настоящей Верой в душе, встреченные на длинной дороге… Тех считал за своих. И не особенно уважал современную моду искать в делах Церкви только что-то плохое. Как с Самайном, например. Все же всем ясно, церковь всегда делает нужное только себе, искореняя любое инакомыслие и древние истинно славянскиеерманскиеарокканские культы.
Очернили, нарекли праздником мертвых и злых духов. А добрые кельты всего лишь отмечали окончание урожайного года и весело плясали под дуделки-сопелки-волынки вокруг костров и все такое. Угу, именно так, чего уж…

Ху! Костры рвут темень ночи рыжими широкими языками.
Ху! Костры окружают круг каменных высоких столбов-пальцев.
Ху! Костры ревут, когда пламя меняет рыжее на голубое, а голубое на изумрудное.
Копья бьют в землю. Копья выстукивают ритм. Копья следуют за барабанами. Ху! Ху!

Кожа барабанов изжелта-бледная. Барабаны берегут. Барабаны бьют пару раз в год.
На коже ветвятся черные узоры. Кожа живет, как ее хозяева, когда ее сдирали.
Ху! Ху! Ху! Мертвое пожирает только живое. Мертвое видит только живое.
Блики ложатся на неровную кромку каменного стола посреди каменных столбов. Ху!
Блики прыгают по притянутым к каждому столбу мертвым телам. Ху!
Блики порождают изгибы странно шевелящихся теней, рвущихся к столу. Ху!
Ху! Мертвое требует еду. Мертвое хочет теплой плоти. Мертвое ждет. Ху!
Девушка. Тоненькая. Юная. Покрытая потом и пахнущая страхом. На столе.
Кричит. Кричит громко. Кричит, разрывая связки. Кричит, косясь на человека в маске.
Оленьи рога достают до мертвенно-бледной луны, смотрящей черными провалами вниз.
Темнота сливается с черной тканью широкого плаща. Темнота пропадает в глазах.
Нож древний, каменный, с крошащейся, но острой кромкой.
Нож пил жизнь и душу таких же молоденьких и кричащих до, будет пить и после.
Ночь, живущая своей жизнью, воет, плачет, мешает свои голоса с людьми вокруг.
Ночь, когда мертвые жаждут жизни, ночь, когда мертвые получают свое.
Ночь, когда мертвые выполняют необходимое. И никому не стоит стоять на их пути.
Женский крик пробивается через барабаны, разрывает ночь, разрывает тьму.
Нож не торопится. Чем больше выльется жизни вместе с болью, тем сильнее слова.
Нож становится блестящим. Нож наливается силой. Вместе со словами.
Крик рвется, звенящий от боли, звенящий от страха, хрипящий от близкой смерти.
Тьма наливается Мраком, окутывает столб за столбом, заставляя мертвое жить.
Тьма ждет последнего, слабого и еле слышного вопля. Тьма дожидается.

Он тряхнул головой. Надо бы отдохнуть, выспаться. Такие сны не бывают просто так.
– Все в порядке?
Семеныча не оказалось, как и остальных. Только Мария. Сидела, прихлебывая растворимый кофе из кружки с верблюдами.
– Да. Мне надо выспаться. Вечером встреча.
– С кем?
– С Другими.
Та поперхнулась.
– На фига?
– Нужно. – Он потер лицо. – Мне здесь оставаться? В гостинице светиться не хочется.
– Нет. Я отвезу тебя в квартиру и…
– Просто скажи адрес и дай ключ. Если утром меня не окажется, знаешь, что делать. Сейчас.
Кровь в пробирке он всегда носил в нагрудном кармане куртки. Пробирка, даже смешно. Сейчас в ее роли выступал пустой пузырек-пробник. Из-под каких-то духов. Кровь свежая, он набрал ее на квартире у Ани, прежде чем выходить. Кровь выведет эту красиво-зеленоглазую Машу на его след, если вдруг с ним случится что-то… плохое.
Говорить ей, где будет встреча, не стал. Все казалось странным, невозможным. Раз так, то кто-то из местных Других очень силен. И если что, то ребята найдут его с помощью этой крохотной то ли стекляшки, то ли пластика. Черт знает, из чего оно сделано. Кровь всегда отыщет дорогу к своему человеку. Если знать, как искать.
Адрес он запомнил. Таскать с собой записку – лишний повод дать возможность найти. И их, и его. Искателей всегда хватало, сколько знал себя в этом деле. А лучшего несъемного диска, чем память никто не придумает. Просто надо правильно пользоваться и все. Ключ понравился. От хорошей двери, где можно менять комбинации. Значит сразу не вскроешь. Лишь бы пути отхода тоже нашлись.
В кабинете Семеныча, не удивив, нашелся незаметный запасной выход. Чуть пройти по вполне себе обычному подъезду, через неширокую и невысокую арку, и все. Улица. Стеклянный магазин напротив, неподалеку огромная фигура кого-то в фуражке. Неужели Церетели смог добраться и сюда? Хотя… так-то вроде смотрится ничего. Прямо этот, как его, дядя Степа.
Но идти в другую сторону и убедиться в верности вывода не вышло. Стоило добраться до кровати или хотя бы до ровного пола и заснуть. Вечер предстоит не самый простой.
Если не ночь.
Осень крутила обычные фокусы. Из блестящей и переливающейся золотыми бликами и полыхающими живыми огоньками – превратилась в серую холодную кисею, оплетающую все. Дома, тротуары, стоящие и едущие автомобили. И людей. Их-то в первую очередь.
Моросило, липло холодными каплями, студило даже изнутри. Куртку пришлось застегнуть до подбородка. И даже расстроиться. Хотелось пройти этой улочкой чуть по-другому. Спокойно, рассматривая старые, восстановленные и не особо, здания. Присесть на одной из лавочек, может быть даже покурить. И даже нацепить наушники, включив что-то под настроение.
Люди души коптят на бездымном огне

И смеются от счастья, как дети

А по чей-то сутулой, склоненной спине

Хлещет плетью отчаянный ветер

Город жил своей жизнью, несмотря на плохую погоду и хмурое небо. Дети веселились вокруг огромной статуи милиционера, взрослые что-то себе обсуждали, полицейские стояли под козырьком у торгового центра и выглядывали то ли террористов, то ли курильщиков в запрещенных местах.
Он встал под арку между двумя невысокими домами. Ловил воздух, пахнущий не свежестью, как в майские дожди. Усталой землей и засыпающей зеленью. Умершими листьями и почти впавшими в лежку самими людьми. Обидно, чего уж. Только-только многие затеплились чем-то хорошим, вдохнув лета, и снова закрываются в себе. Цепляют шубу, защищающую даже не от холода. От неуютного ощущения всего непрвильного, такого незаметного в теплое время.
От бомжей, неожиданно возникающих в подъезде из-за слякоти и ночных заморозков. От равнодушия, когда в гололед упавшей пожилой женщине никто не предложит руку. От крохотного котенка, выброшенного на улицу и пищащего на дороге. Такого, ненужного, смущающего своей мордочкой и торчащим хвостиком. Котенку жить до серьезного мороза или стаи дворняг. Не дольше. И домой не возьмешь, куда его? Это же сколько всего делать, а еще и обои с дверями подерет, нассыт на коврик в прихожей и любимые туфли-ботинки. Беда в общем, а не крохотный кричащий комочек.
Может ли тонко верещащий кусочек тепла с торчащими ушками измерить сострадание? Кто знает. Говорят, что Мухаммед, на рукаве халата которого спал кот, отрезал рукав ножом. Чтобы не будить животину. Но то Мухаммед и то говорят. А здесь жизнь, вовсе не книги со сказками.
Нужен ли Мрак, чтобы сожрать все тепло, обитающее в мире? Порой казалось, что нет. Хватит самих людей, давно забывших о человечности и хотя бы каком-то смысле существования не только для себя. Хотя, конечно, причина таких мыслей может быть очень проста. Обычная осенняя хандра, не более. Ожидание настоящей зимы, вроде подловившей его у Бавлов.

Над шеренгой пустых обезличенных лиц

Плавно реют бездумные грезы

А по крышам домов и по стенам больниц

Льются чьи то прозрачные слезы

Если бы не верил в людей, не делал бы столько лет одно и то же. Не спасал бы их, кажущихся совершенно не теми, ради кого стоило рисковать. И не просто рисковать, а ходить по той грани, где ошибка даже не одна. Ошибка здесь весит ноль целых пять десятых себя или ровно в одну душу. Только вес этот так тяжел, что навались сильнее и все… отбегался.
Он усмехнулся. То ли подступала старость, то ли и впрямь, осень делала его хуже. Такие мысли ниоткуда не берутся. Сомнение, кроющееся в них, не опасно. Разочароваться в себе и своем занятии не грозило. Вроде как. Дело правильное и нужное. На сто грешников всегда найдется одна чистая душа. Вот из-за нее и правильное.

Глава шестая: зло под водой

Улица уходила вниз, к реке. Захотелось спуститься, посмотреть. Эту реку он любил. Старую и добрую, величавую, текущую вдоль полей, степей, городов и даже невысоких гор Жигулей. Видел ее во многих местах и всегда останавливался, любуясь серебристо отблескивающими волнами, прореживаемыми белыми бурунами. Можно ли отказать себе в таком? Нет, точно нельзя. И наплевать на постоянно меняющуюся хлябь с сыростью. Пройдет дождь, так пройдет. До вечера хватит времени обсохнуть.
Даже повезло. Пока шел вниз, стараясь перешагивать лужи, дождь успокоился. И даже получилось полюбоваться черной полосой внизу… Прежде чем пришлось искать где укрыться.
Рядом с ним, укрывшись за зонтом в клетку, шушукались две девчоночки-студентки. Милые, даже похожие одинаковым оттенком волос и хитрыми глазами. Ну, с волосами-то все понятно, краску покупали в «своем» месте и «своего» оттенка. Непрофессиональную прокраску и явную «неместность» разглядеть легко. Ничего плохого он в этом не видел. Но методикой и выводами никогда и ни с кем не делился. Многие женщины не любили присказку про девушку, что увезешь из деревни и деревню, что из девушки не выгонишь. Тем более, деревенских любил намного больше городских. Пусть и не во всех вопросах.
О чем шептались? Явно ни о новом. Не про учебу. Не про работу. Не про будущее. Про парней. О чем еще говорить двум симпатичным девчонкам, красивым только даже из-за собственной наивной, чуть пухленькой, но такой милой юности?
Как всегда – обманывали сами себя и этим же наслаждались. Хотелось сказать одной из них о причине странноватых светлых пятен, видневшихся чуть ниже ключиц из-под расстегнутой блузки. Но не стоило. Во-первых, некрасиво говорить девчушке в двадцать лет о сифилисе и «ожерелье Венеры». А, во-вторых, кто знает современную молодежь? Возможно она знала и просто не смущалась. Это же просто болезнь. И она лечится. От нее не умирают.
А в третьих…
Он замер, совершенно по-собачьи шевельнув носом. Заметил настороженный и недовольный взгляд одной из девчонок. Ну да, их запросам отвечать не довелось. Куртка удобная и теплая, но потертая. И вообще, вещи-то неплохие, но на свою цену не выглядящие. И вот, представьте себе, стоит такое чучело рядом с такими красивыми девами и шевелит носом. Наверное, беляшами запахло, вот и нюхает. Да и наплевать на их мысли.
Вниз, к реке, практически сбежал. Не до того, чтобы не обрызгаться. Беспокойство охватило сильнее. След, протянувшийся от реки, не уходил. Четкий и осязаемый, легко улавливаемый в воздухе. Темное густое переплетение тлеющих душ, растворяющихся в воздухе, кричащих от боли и страха.
Хреново дерьмо. В городе творилось что-то совсем неладное. Открыто и в наглую, не опасаясь никого и ничего.
На набережной, холодной и сжавшейся под нелепым прямоугольником гостиницы с таким красивым названием «Россия», след начал растворяться. Вел сюда, дразня и обманывая. Значит, приехал не зря. Что-то серьезное шевелилось в утробе города, что-то зрело, наливаясь черной жидкостью нарыва. И грозило вот-вот прорваться.
Он остановился у ступеней, ведущих вниз. К плещущейся непроницаемо черным языком воде. След пропадал, уходил сюда, теряясь в реке. Такого не ждал, и теперь пытался понять: как разобраться с этим?
Но одно стало ясно точно. Ночью здесь должны ждать. Обязательно ждать. Потому как на глубине своего времени дожидались их клиенты. Но стоило убедиться. Обязательно стоило. Отвлекающие обманки были в ходу у любого умного Проводника.
Чуть в стороне, у пристани, дальше в воду уходил пирс. Под него-то, пройдя через открытую калитку, он и пошел. Присел у самого края остро пахнущего сыростью зеркала. Среди выброшенного рекой хлама отыскал тоненькую ветку. И замер, ловя неуловимые изменения, так присущие Другим. А тот крутился рядом, это чувствовалось наверняка. Обеспокоенный Другой, боящийся и почти паникующий. Иногда не-Божьи твари оказывались очень полезны.
Со стороны вряд ли кто понял бы: что к чему. Тут только опыт. Либо та самая охотничья чуйка. Так вот, и никак больше. А если знаешь, где и как проявится нечеловеческое существо, то куда проще. Еле-еле заметные росчерки, оставляемые по воде самым краешком плавника Другого, он увидел еще с набережной. Оставалось или ждать, или звать. Звать показалось более умным решением.
Несколько рун появились на песке. Река любопытно лизнула их краешком, замерла, явственно вздрагивая. Теперь оставалось только ждать. Он покосился на набережную, почти совсем пропавшую в навалившемся белесом тумане. Хорошо, Другой будет переживать меньше.
Водяник появился неожиданно. Так, как умеют лишь Другие. Вода мягко разошлась, выпуская хозяина. Впору было бы испугаться, не знай он, что происходит с речным существом.
Кряжистый, с покатыми плечами и бочкой груди, с головой, почти вросшей в нее. Хлопающий тяжелыми набрякшими веками темных, без белка, глаз. Соминые темные усы придавали сходства с карикатурным гоголевским Пацюком. Желтоватая кожа чуть поблескивала каплями стекающей воды.
Разговор затягивать не стоило. Водяник вне реки быстро становился злым, желая вернуться на родную уютную глубину.
– Чего звал?
Голос Другого совершенно не напоминал полностью человеческое звучание мавки. Чуть скрипящий гулкий бас шел из мощного тела с натугой, выталкивая каждую букву с заметным усилием.
– Ты знаешь.
Водяник громко фыркнул, плеснув в его сторону слизью. Не дать не взять – бегемот.
– Знаю… ну, знаю.
– Сколько их у берега?
Водяник затрясся мелкой дрожью. Чуть отступил.
– Не уходи. Они могут не пойти на берег.
Другой это понимал. Понимал, как никто другой. Не-мертвым, пришедшим в себя, все равно кого рвать, добираясь до плоти, питающей черный комок внутри пищей. Водяники славились любовью к женщинам, за лето утягивая на дно пару-тройку завидных по их меркам красавиц. В любом другом случае водяник сильно рисковал, выходя на зов охотника. Но не сейчас. Размениваться из-за пары дородных утопленниц в планы человека, сидевшего на песке, не входило. Другой чуял нутром правду, но все равно опасался доверять.
Только вот за своих бледных баб, прячущихся посередке реки в обломках лодок, давно утонувших старых судов, водорослях, водяник переживал куда больше. Не-мертвым все равно, чью плоть драть, проснувшись. Сейчас осень, водяник надеется на потомство, его жены стали еще больше и вряд ли поворотливы.
– Трое… – булькнул Другой. – Вон там.
И ткнул куда-то в реку.
Хорошо. Временное перемирие дало хорошие всходы.
– Сможешь помочь?
– Ка-а-а-к?
– Ты знаешь, – повторил он, глядя на Другого с усмешкой. – Выгони их на людей, что приведу. Отдай одну, спаси других.
Водяник забулькал, трясясь и надуваясь. Неравноценный обмен? Да ну на хрен. Потеряет одну утопшую, спасет остальных. Осталось только дождаться согласия и уходить. Туман рассеивался.
Думал тот недолго. Кивнул и замер, ожидая окончательного ответа.
– В полночь, – он встал и отряхнул брюки. – Все, как всегда. Гони вот сюда, напротив детской площадки.
Другой ухнул и пропал. Плыви, жаба, твое время еще придет. Перемирия заключаются не навсегда.
Память нужно тренировать постоянно. Номер главной по уничтожению всплыл в голове сразу и он её набрал. Светлая Машенька выслушала внимательно и задала всего пару вопросов, пару нужных и правильных вопросов. Наверное, она ему даже начала нравится. Думать об этом не хотелось. Хотелось быстрее уйти из-под вновь накрапывающего дождя и немного поспать.

Чуть раньше-2: human puzzle

Запах Зла везде и всегда одинаков. Он может прятаться за кем или чем угодно, и легко обманывает. И вопрос лично для каждого один: успеешь ли распознать его или нет?
Я так и не ответил на вопрос: что делать в вагоне подземки, идущем по линии, ведущей к той станции, где выходил раньше, человеку с бинтами на глазах? Отвечу – привыкание с помощью привычного маршрута. За половину года ноги сами запоминают многое, но понимаешь это тогда, как окажешься в моем положении. Вначале может показаться, что такое невозможно, но именно показаться. Понимая, что это мне надо, начал свои прогулки. Первые две… да-а-а.
На третьей прогулке дошел до поворота к спуску, ведущему к станции. На пятой споткнулся об выступающий бортик канализационного люка и отбил все пальцы в легких мокасинах. На шестой в мои колени ткнулся умной мордой Улисс, лохматый черный ньюфаундленд, обычно прогуливающийся с утра. Пса я знал, пусть и не очень хорошо, как и его хозяина, моего ровесника. От предложения помочь – отказался. На девятой прогулке дошел до автобусной остановки, купив пачку жевательной резинки и наткнувшись на пьяного бродягу. Тогда случилось две вещи. Первая – я понял, что запах немытого тела, дешевого алкоголя и сигарет почувствовал заранее, но не придал значения и принял решение бросить курить. Вторая – заворчавшего бездомного нежно и твердо взяли за предплечье клыки Улисса. И таким образом стала ясна причина легкого цоканья сзади, шедшего за мной последние три утра. Когти своей собаке хозяин Улисса не стриг.
Слишком многое, к чему привык, выходило неуклюже. На одиннадцатой прогулке под подошвами моих новых, приобретенных в результате звонка в ТВ-шоп «Reebook» оказались скользкие от дождя ступени входа в метрополитен. Спуститься на платформу оказалось легким делом… после нескольких ежеутренних попыток быть самостоятельным. Судя по разговору, в котором требовали надеть намордник, Улисс и его хозяин шли за мной. Оказывается, легкий дождь скрывает звуки от когтей.
В поезде было интереснее. Времени на попадание в свой вагон выделил с запасом и оказался в нем в обычное время. Паутина взглядов в первый раз накрыла меня с головы до ног, не забыв зацепить даже порванный, как оказалось, на пятке левый носок. Понятно, что дырку никто не увидел, это так, к слову. И до сих пор эти клейкие нити продолжают постоянно касаться, щекоча кожу, везде, проникая в первую очередь за стекло очков. Нет, не стекло. Пластик, противоударный. По громкой связи объявили мою станцию. Встаем, делаем три шага по диагонали, трость чуть вперед. Стук, дверь, на месте.
Вышел на платформу, быстро сделал два широких шага вперед. Задели, толкнув в плечо, не страшно. Теперь, подождав, пока схлынет волна знакомых запахов, поворачиваем налево и вперед. Так, это что такое? Какие же тонкие и горячие у нее пальцы, которые легли на кожу моего левого локтя. Втянем незаметно воздух. Ах, вот как, это вы, моя скромная мышка-клерк, здравствуйте-здравствуйте. Черт, зачем же уловил тот запах? Хотя… посмотрим.
– Здравствуйте.
– Добрый день. Разрешите, я вам помогу.
– Не стоит, справлюсь. Уже привык. И я просто гуляю. А вы опоздаете?
– Ну… не страшно. Так можно, я вот так с вами пройдусь?
– Ну, если хотите. Разрешите вопрос?
– Да, конечно. Хотите спросить, почему решила помочь?
– Нет, с этим все понятно. Какого цвета у вас сейчас волосы?
– Каштанов… но, почему?
– Надо же… – на самом деле, учитывая ее светлые волосы три месяца назад, это неудивительно. Вот если бы была брюнеткой… – Скажите, вы так сильно любите «Kenzo» из-за его хорошей повседневности? А линзы вы сменили с неестественно зеленых на другие?
Она смеется. Смеется хорошо, открыто, без кокетства. Что знаю про нее, вернее, про внешность? Блонд…, нет, простите, рыженькая, это снова модно. Средний рост, длинные ногти с неброским лаком, не свои, из геля. Четвертый, если не пятый, размер груди. Грудь своя, если присмотреться. Раньше присмотреться. Линзы неестественно зеленые, помадой не пользовалась. Ну что… неплохой вариант…
– А как вас зовут?..

Неплохой вариант для Мрака. Ах, как жаль, ах, как же мне жаль. При отсутствующем зрении и развивающемся в верную сторону обонянии хватает плюсов. Но хватает и минусов. А ведь совсем недавно ставил вовсе не на нее. Полагал, что тот самый толстяк. В нем минусов чуть больше. Но все лучше, чем кто-то из работяг. Их физическая форма получше, чем и у него, и у нее.
Кто бы не запустил механизм одновременного отсчета нашего времени назад и приближения неизбежного, ненавижу его. Или ее, какая разница. Почему и с чего мир вокруг сдвинулся настолько, что скрыть это невозможно? Почему сквозь не самый дорогой парфюм, сладковатую пудру и лак для волос так четко и недвусмысленно продирается легкая и страшная гниль? И почему именно с ней? Твою же мать, ну что ж такое…
– Так вы не против?
Может, ты все-таки не согласишься, а?
– Конечно-конечно, вам надо помочь… давайте возьму вас под руку.
Э, нет, крошка, именно это делать не стоит. Совершенно… м-да.
– Вот так, ой, я сделала больно?
Ничего ты не сделала, кроме как взяла меня под руку. И вздрогнул рефлекторно, вполне четко осознавая присутствие рядом врага. Того самого, что не так давно потихоньку, черной полоской муравьев-разведчиков, начал вливаться сюда, в обычную, сытую, мирную и зажиревшую жизнь.
– Не слишком быстро иду?
Нет, милая крошка, не слишком. Так, волосы на предплечье вроде бы и не торчат вверх, даже пот, выступивший на затылке, чуть ли не спрятался назад. Успею понять и уловить момент ее обращения?
– Ступеньки… осторожно. Ой, прости…
Да уж, прощу. Девочке захотелось есть, да-да. И хорошо, что пока она не поняла, что именно ей надо. Внутри нее, в очаровательном, чуть выпуклом и, наверняка, ближе к паху с легким пушком, животике гулко заурчало. То ли еще будет, детка, то ли еще может случиться. Такого голода, как просыпающийся, с тобой пока не случалось.
– Направо или налево?
А-а-а… а, пожалуй, что налево. Если с правой руки у нас грохочут и лязгают трамваи, то вот с левой… С левой очень даже удобный старый и почти заброшенный сквер. И ведь именно туда, пусть и опаздывает, меня потихоньку начала тянуть неожиданно ставшая очень сильной рука. Да, милая, сейчас тобой движет уже и не твоя недавняя сущность. Демон просыпается.
Да, аккуратно, не выпуская из крепкой хватки наливающихся сталью пальцев, меня потянули направо. Снизу гулко булькнуло еще раз. Да, дружище, ты попал.
Вспоминай, вспоминай все, что по левую руку. Даже если она сейчас готова завершить цикл, разорвать кокон и из куколки стать куда более мерзким созданием… пока все равно будет осторожничать. Лишь напав в первый раз, каждая тварь становится настоящим ходячим трупом, жрущим без разбора.
Справа от платформы, мм-м… трамвайные пути и остановка. Вернее, даже кольцо, отсюда красно-белые и вытянутые, раскаленные уже палящим солнцем металлические собаки стартуют на новые витки своей бесконечной беготни. Утро, но здесь всегда много людей. Креозот, много табачного дыма, дешевая парфюмерия, ну, знаете, вроде «Hugo Boss» или еще какой-то псевдо «Kenzo», пот из-под костюмов из полиэстера. Треп о политике и мобильниках, о женских целлюлитных задницах и мужских небритых подмышках с промежностями, перевирание лжи, прочитанной в «Яндексе» вместо утренней зарядки. Нормальная жизнь нормального города. Думаете, кто-то обратит внимание на пару, спустившуюся в другую сторону от метрополитена и двинувшуюся в сторону густых кустов? Если да, то вы ошибаетесь.
От моей нежной и ласковой новой знакомой разило жаждой. И голодом. Или и тем, и другим вместе. Да какая разница. Я слеп. Она хочет жрать. Много ли вариантов?
Если знаешь про этот и тот мир одинаково, пусть и совсем немного, можно подготовиться. Особенно если вдруг оказался очень легкой мишенью. Уравняем шансы. Или хотя бы попробуем это сделать. И не стоит говорить о моральных принципах, расстройствах психики или о чем-то в том же ключе. Мрак, стоит ощутить его раз, всегда окажется рядом и дальше. А уж сейчас-то осязать его очень просто. И никакой «J’Adore» его не перешибет.
Тьма пахнет страхом. Его острой уксусной жутью, перемешанной с прелой землей и оттенком забродившего варенья от обильно пролитой крови. Темнота густо оплетена паутиной тления обычных человеческих чувств, пропадающих после первой же дегустации homo sapiens. Беспроглядная чернота захватывает в себя тех, кто любил, страдал, боялся, учился, стрелял, пил или курил, сажал петунии или раскрашивал модели «Звезды». Мрак переваривает внутри себя всех, наплевав на недавние различия. И если уж он проник в кого-то, то не стоит ожидать свежего запаха жимолости или нежного аромата ландышей.
Странновато рассуждать о чем-то подобном именно сейчас. Но кто сказал, что нельзя? Наш с вами мозг работает, пускай и порой совершенно не подчиняясь какой-то там логике.
Мрак и зло, прячущееся в нем, не могут быть чем-то другим. Никакой романтики. Никакой красоты. Никакого тайного скрытого смысла. И, ясное дело, никакой любви.

Намного раньше-2: no love lost

Я пролетел, не останавливаясь, мимо корпуса самых младших отрядов. Подбегая, заметил мелькнувшую у двери раскоряченную бледную фигуру, шмыгнувшую внутрь. Уже за углом услышал первые тонкие крики. Понял и чуть не заревел, вспомнив назойливых и нахальных мелких, постоянно путавшихся под ногами и мешающихся. Теперь навсегда так и оставшихся мелкими.
Тогда в голове разом мог выключиться один из необходимых тумблеров. Или сгореть нужный предохранитель. И все, стал бы овощем, ничего не понимавшим и тупо ждавшим первого из ночных гурманов. Мне повезло, внутренние цепи, подаренные папой и мамой, выдержали. Но пришлось тяжело. В смысле – потом, спустя уже много времени. Да что там… даже сейчас. Знаете, в чем прелесть ерша? Не, ни рыбы, а когда пиво с водкой? Хотя для себя, прикинувшись врачом, создал другой рецепт.
Бутылка, триста миллиграмм чистого медицинского и полторашка разливного. Смешать, не взбалтывать, принимать на ночь. Чтобы заснуть относительно спокойно. Но это сейчас. А тогда… бежал, с выпученными глазами и режущей болью в горящих легких…

Споткнулся, полетев кубарем вперед, рассадив локоть о крашеный кирпич газонного бордюра. Тонко завизжал, увидев, за что зацепился ногой. За кого. За вздрагивающего и хватающегося руками за горло Сансаныча, начальника лагеря. Глаза у него закатились, между плотно сжатых пальцев с хрипом и бульканьем струйками брызгала тёмная кровь.
Оглянувшись, увидел метрах в ста высокий и стройный силуэт. Глаза не алели, чернели на молочно-белом лице. Заорав, нащупал что-то под руками, непроизвольно сжал руку и снова побежал. Пронёсся мимо своего собственного корпуса, слыша, как там дико орут и воют. Наконец-то взглянул на то, что врезалось в ладонь, и резко повернул влево. Потому что в ладони, тоже став мокрыми от пота, лежали три ключа на металлическом кольце.
А в кабинете Сансаныча надежная дверь и решетки. Решетки на окнах!!! Впереди показался фонарь административного корпуса, постоянно включенный до самого утра. До которого бы еще дожить. Пулей пролетел коридор, начал подбирать ключ. Повезло на втором, замок мягко щелкнул как раз в тот момент, когда длинная тень скользнула в коридор, мягко касаясь пола босыми ступнями.
Чуть позже (скыр-скыр) дверь заходила ходуном.
Металлическая громада шкафа подалась, когда в дверь с той стороны навалились всем телом. Стальная махина с грохотом повалилась, ударилась о широкую тумбу, на которой стояли два горшка с цветами, сбила со стены портрет улыбающегося Бориса Николаевича и уперлась в кирпич стены, надежно заклинив дверь. Я сполз по стенке, вжался в угол и сел, обхватив разбитые и покрытые засохшей уже кровью колени. Уткнулся носом в обоссанные джинсы и заплакал. Глубоко, навзрыд и тоскливо. Ведь остался живым, пока остался.
Так и просидел в углу около часа. Зажимал руками уши, когда с улицы доносились… крики. Внутренняя проводка шипела, плевалась искрами безумия, едко пахла выгорающим рассудком, но держалась. Для себя решил, что на улице только крики, и все. Не рык, не чавканье, не булькающие звуки и стоны, нет. Только крики – и точка. Потому что если назвать их так, как нужно назвать, то можно свихнуться. Проводка вспыхнет яркой дугой и все, совсем все, бесповоротно все.
А потом, громко треснув, на стол Сансаныча посыпались осколки стекла. И в свете фонаря на него легла длинная и вытянутая тень.

Твари же все-таки порой появляются не такими, как большинство из них же. Некоторые не просто хотят откусить и схавать кусок человеческого мяса. Некоторым подавай эмоции, выкладывай на столовый фарфор душу, вытаскивай из головы все воспоминания. Не всем. И это хорошо. Но тогда мне это было совершенно неизвестно.
Тогда на полу и столешнице мягко изгибалась тень. И это оказалось самым плохим.

Тень не молчала. Тень говорила. Тень звала. И мне страшно. И тогда, и сейчас. Сейчас даже страшнее. Потому что стал намного старше и этот голос… ох уж этот голос…
– Вадим… Вад-и-и-и-м… – тихий шелестящий голос вплывал в кабинет. – Подойди к окну, Вадик. Подойди. Посмотри на меня, ну же. Я здесь, стою и жду тебя. Там, на колечке, есть ключ от замка решетки. Открой и впусти меня, мальчик. Я же знаю, что ты так этого хочешь. Ничего не было, тебе просто приснился плохой сон. Но никто тебя не будет наказывать. Даже наоборот. Я сейчас одна. Подойди, посмотри на меня, малыш. На мне ничего нет, никакой одежды. Я же знаю, что ты меня любишь. Подойди, подойди ко мне, Вадик, впусти, ну же…

Глава седьмая: храм без Бога

Вместо кровати оказался диван. Удобный, мать его, вездесущий икеевский диван. Глаза открыл точно по будильнику смарта. Солнце село. Через окно светил фонарь, прямо перед ним. Даже свет не требовался. Он сел, потягиваясь. Так… уже хорошо. Усталость забилась куда-то далеко и не высовывалась.
В холодильнике оказалось не густо. Яйца, копченый кусок то ли индейки, то ли не особо жирной свинины. Сейчас иногда не разберешь. Вместо хлеба пришлось рвать на куски тонкий и свежий лаваш. Ну, как свежий? После утренней выпечки и дня в холодильнике таким его точно не назвать. Но есть хотелось зверски. И, бонусом, досталась целая банка какого-то сливочно-сырно-чесночного соуса. Еще и с какими-то добавками. Он сидел на широком деревянном подоконнике, отрывал куски от того и другого, макал прям в банку и запивал холодным «спрайтом». Пир, не еда.
Место встречи совершенно недалеко. Квартира в старом городе, здесь длинных расстояний не попадается. Если, конечно, не идти от моста и до конца набережной. Хотя, можно ли считать Ладью старым городом?
Смущало место. Очень смущало. Либо Другие под защитой, либо…
Но выбирать тоже не приходилось. Война длится веками. И если есть третья сторона, то лучше убрать ее, по возможности. Нейтралитет опаснее участия, мало ли что случится. Но попытаться не вмешивать Других стоило попробовать. Особенно, когда про него знают. И даже больше. Когда его ждут.
Дверь щелкнула очень мягко. Как будто сказала: до свидания. Хотелось верить.
Туман опустился вот-вот… только что. Густой сметаной облепил дома и деревья с тротуаром где-то до колен. Почти лондонский, чего уж. Река, чей запах мешался с прелой листвой, устраивала разные сюрпризы. Включая белесую и почти непрозрачную дымку, затянувшую улицу насколько хватало взгляда. Странно, но дальше туман поднимался выше. Казалось, цеплялся чуть ли не за вторые этажи. И крался к самой-самой высокой точке места его встречи. А точка, во-первых, была не одна. И, во-вторых, поднималась высоко. Даже стоя на тротуаре, смотря через три этажа вверх, он ее видел. Вернее, их.
Любая настоящая Вера имеет места силы. Понять их может и обычный человек, не знающий Другой стороны. Это не сложно. Любая конфессия строит свою силу на обычных людях и праведниках. Хотя праведность одной традиции может оказаться грехом другой.
Другие не любили церквей. И боялись. И порой умирали только оказавшись внутри некоторых. Либо страдали, сильно, по-настоящему. Так вот, чего уж. Он очень удивился, узнав: где его будут ждать. Очень
Костел высился над всей округой. Костел не смотрел на модные узкие паруса многоквартирных муравейников как на конкурентов своему величию. Ребристое и тонкое здание стремилось вверх двумя ассиметричными шпилями, вытягивая их из тумана наконечниками копий. Кажущийся светлым, подсвеченный несколькими мягкими и мощными галогеновыми прожекторами. Со странной картинкой-витражом над самыми дверями. Он видел разное. Но никогда не видел Марию, держащую сына, с таким лицом. Такие лица видел. И часто. Когда работал и инструментом становились клинки.
Высокие двери не скрипнули, не ударили тяжело. Он зашел так тихо, как вышло. Хотя мог бы и не особо стараться. Хотелось верить, что его обманули. Служба здесь шла своим чередом. Ксендз, стоя почти под самым полотном Христа, распятого на кубическом кресте, мягко и разборчиво лил латынь. Угловатые стекла высоченных окон блестели отражениями десятков свечей и ласковых розовых ламп.
Люди на скамьях сидели тихо. Не шептались, не ерзали. Не особо много для такого простора, с трудом угадываемого в здании. Но и не мало. Мужчины, женщины, дети. Католиков в городе чуть-чуть, но костел строился давно, с запасом. И не простаивал, чистый, аккуратный и красивый. Зачем проводить его вокруг пальца? Ловушка? Но как?
Он видел несколько раз простых Других, оказавшихся в намоленных храмах. Он и сам, давно, помогал затаскивать вырывавшуюся полевую в низкую церквушку где-то у Урала. Где и когда уже не помнил. Только начинал свой путь, многого не знал и не умел. Держал как мог вырывающееся тугое тело смуглой чернавки в разодранном сарафане со странной ассиметричной вышивкой. Мокрая от пота, скользкая, с вздувающимися жгутами мышц повсюду, даже в совсем непотребных местах, вырывалась до последнего. Пять крепких мужиков из села и он, совсем молодой, но сильный мальчишка, еле справлялись.
Когда, следуя за молодым испуганным, но решительным попиком, они вошли в притвор… Тогда Другая закричала. Так, как потом он слышал ни раз, но тогда… Он многое бы отдал за затычки в уши. Лишь бы не слышать дикого ужаса, вырывающегося из рвущихся от усилий ярких красных губ и железно-напряженного горла. Она кричала, они тащили, изредка слышались мокрые удары, когда кто-то из мужиков прикладывался кулаком в ее живот. Внутри Другой хлюпало, изо рта брызгало чем-то темным. Не кровью, другим, пахнущим странно сладко и медвяно. Они дотащили ее под самый купол, бросив на пол, неожиданно ставшую мягкой и податливой. Попик раскрыл Писание, махнул на нее святой водой и начал читать.
Земля там попалась мягкая, пушистая. Так и летела из-под острых лопат. Другую не просто зарыли, нет. Кто-то из сельчан сбегал за целой тачкой извести, засыпав сверху остатки чужой красоты, умершей от слов и воды.
Он помнил это все как наяву. Сколько бы лет не прошло, так же бы и помнил. Четко и ярко, как в тот самый день на пути.
Скамья оказалась неожиданно теплой. Покрытая лаком, старая, ощутимо державшая следы всех прочих, когда-то бывавших под острыми шпилями костела.
Запах пришел сзади. Тревожащий и заставляющий замирать сердце. Оно лишь сладко бухало в ожидании обещания, скрытого в запахе. А голос он узнал даже раньше, чем услышал.
– Это Расин, охотник. Сочинение про Цезаря, на латыни. Иногда полезно знать много языков, даже если они почти мертвые. Я рада твоему приходу. Надеюсь, ты получишь… все ответы на все вопросы.
Оборачиваться не стоило. Звуки, когда мавка менялась, не спутаешь ни с чем. Как и ее запах. Его все же удалось обмануть. Он покосился на соседей, сидящих справа. Женщина и мальчик. Мальчик, подмигнул кошачьим глазом и облизнулся острым черным языком.
Ну, хорошо. Он и не ждал в конце пути чего-то обычного и скучного.
– Орган не играет?
Мавка фыркнула. Совершенно по-человечески.
– Такие же, как ты, его и раскокали. Сто лет назад.
Ну да, действительно. Худший враг человечества порой сам человек. Старая прописная истина снова сыграла очередной гранью.
– Бывает. Дай послушать, что ли.
– Что?
Он хмыкнул.
– Орган. А ты так не умеешь? Надо же, еще из Народа…
Смеяться над Другой, сидючи посреди целой своры ее братьев и сестер? Я вас умоляю, да, да, и еще раз да. Однозначнее однозначного. Уже не помнил, в какой религии смерть вроде бы выглядела котом. Ну, большим котом. Очень большим диким и злым котом. И иногда ему нравилось дергать такую животину за усы.
А слушать орган? Он посмотрел на мальчишку, снова показавшего блестящее лезвие языка. И подмигнул в ответ. Закрыл глаза и откинулся на спинку. Класть ему на мавку и на всех остальных. Опасен здесь дядя, играющий ксендза. И еще пара-тройка чел… личностей. И они не так и близко.
Другие не были Мраком. Другие могли порой оказаться и в священных местах. Если перед этим их туда заводили. Этих завели. Не хотелось верить в смерть людей, служивших в храме. Пусть и с религией разговор особый. Здесь было чисто, светло, красиво. Надеялся и верил в разумность собравшихся не-людей. Искренне желал найти служителей где-нибудь в подсобке или подвале. Запертыми. Иначе его счет к Другим станет еще больше. И, как знать, не догонит ли другой счет? Тот, что у него к Мраку.
А слушать орган? Это можно, даже если его здесь нет и в помине. Ведь он звучал, пусть и очень давно. Хотя, конечно, орган вещь… странная. Загадочная. Немного темная. Как и его музыка. Такая, как должна играть в холодных полутемных залах Той, что заждалась именно его.

Звуки улетали высоко-высоко. Под жесткие ребра острой крыши, китовым позвоночником держащей камень стен. Стрельчатые эркеры и ниши вдоль стен. Каменные застывшие головки горицвета и лилий. Серо-белые плиты с прямыми черными дорожками. Зеркально-блестящие, отполированные мастерами, временем и тысячами прошедших. Тысячами тысяч.
Оплывшие мириады свечей на бортиках стен, на светлых перилах, уходящих вглубь, на ладонях десятков холодных статуй, покрытых вышитыми серебром светлых покрывалах. Мерцающие холодные огни, бросающие свет из-под фресок потолка, моргают на хрустале, качающемся на тонких цепях. Бездымные голубые факелы в сверкающих платиной лапах-зажимах.
Свет чуть мерцал и изредка, совершенно неожиданно, пульсировал в такт звукам невидимого органа. Свет дрожал, менялся, ломано падал вокруг. Тускло отвечали тонкие строгие надписи на гранитах, вмурованных в полы вдоль дорожки. Золото вязи, рассказывающей римскими цифрами и буквами судьбы вершащих судьбы других. Сколько их? Не сосчитаешь. Много. Места хватило всем.
Блики прыгали неуместными салочками, догоняя друг друга. Неслись по мрамору стен и колонн, по барельефам, застывшим с вечными муками, агонией, страхом и редким покоем. Замирали, нащупывая такую странную плавную линию, и еще и еще. И, поняв, срывались с места, перескакивая с одного костяного шара на другой. Безумные догонялки сумасшедших и нереальных бликов, летящих друг за другом по сотням и сотням полированных черепов, смотревших на проходящих тут, день за днем, век за веком. Мертвые глаза, следящие с высоты стен, вырубленных из базальта.
Рыжие отблески светильников с ассирийским и ливанским маслом, вытянутые, ажурного плетения из тронутой патиной бронзы. Огонь колеблется, следует за холодным дыханием постоянного и вездесущего сквозняка. Отражается в зеркале одинаковых холодных арках из порфира и зеленоватой яшмы. Переливается золотой чешуей на ступенях грубого, с красными прожилками в трещинах, и древнего, видевшего цезарей и фараонов, известняка. Ступенях, ведущих вниз, все дальше и дальше.
Звуки здесь успокаивались. Не метались, не давили. Как-будто понимали, что суеты не нужно. Перекатывались тихими волнами через пороги ограждения, скатывались ленивым потоком по ступеням. Гулкие, тяжелые и ровные. Басовитым гудением поднимались вверх, прощаясь с оставленными залами и, почти показавшись, тихо-тихо, опускались в полутьму. Еле слышным шепотом касались лица, эхом отражались от камня, исчезая в вязкой тишине последнего коридора, чуть подсвеченного мертвенным серебром луны, пробивающейся через звездчатый проем у самого конька крыши.
Там, впереди, тени пропадали, плавно уходя в стороны. И из темноты, белая на белом, сверкающая, как полированная кость, замершая и всегда спокойная, выплывала Она. Алебастровая, тонкая, покрытая невесомой серо-звездной тканью, улыбающаяся полными губами из-под надвинутого капюшона, неизвестная и сразу же знакомая. И вот такую охотник боялся. И заигрывать с нею не спешил. Ни за что.

– Не стоит закрывать глаза там, где опасно даже задремать.
Голос ему не понравился. Обманчиво мягкий, чуть дребезжал хорошо скрываемой угрозой. Пришлось посмотреть в ответ на взгляд. Тот, тяжелый и темный, так и шарил по нему.
А, тот самый, что читал. Даже книгу не убрал, держал в правой руке. Обе ладони в перчатках. Очень злодейских черных перчатках. Как в старых фильмах про Бонда. Или про фашистов, где такие, медленно и опасно, стягивали, палец за пальцем, эсесовцы. Само собой, чтобы потом лупить ими по храбрым лицам комсомольцев. Точь-в-точь такие.
Сухое узкое лицо. Изжелта-бледная кожа в морщинах. Темные глаза. Ничего, чтобы заподозрить Другого. Он его почти и не чувствовал. И именно сейчас все же занервничал. Но немного. Так, чуть-чуть.
– Меня вроде бы пригласили на встречу.
– Верно.
Помолчали. Мальчишка сбоку больше не дразнился. Кроме мавки, за спиной прибавилось еще кого-то, тяжелого, пахнущего мокрым псом.
– Где люди?
Темноглазый кивнул, куда-то вглубь собора.
– С ними все хорошо. Мы все же… не такие, как про нас порой думают.
Почему-то поверил. Но проще после этого не стало. К собачьему запаху насквозь вымокшей шерсти добавился еще один, не спутаешь. Так пахнет страх, перед тем, как его хозяин нападает.
– Так поговорим?
Темноглазый улыбнулся. Узкие и странно темные губы дрогнули, поползли в стороны, вверх, вниз, по лягушачьи растягиваясь и выпуская наружу спрятанное. Частокол там укрывался серьезный. Если подработать напильником, так лес валить можно. Чего говорить про обычное человеческое мясо?
– Конечно. Пойдем за мной. И тебя никто не тронет. А если и тронут, то не здесь и не сейчас.
– И без твоего согласия, нарушив правила?
Темноглазый, уже уходя, развернулся. Одарил еще одной щучьей улыбкой, сладко моргнув глазами.
– Даже не знаю, о чем это ты.
И верно, о чем это он? Идя следом за пока так и не ставшим понятным Другим, оглянулся. Вот оно что… мавка явно решила сегодня повеселиться. Топтавшийся рядом с ней здоровяк мог бы быть кем угодно. Хоть грузчиком с речпорта, хоть борцом-дагестанцем, если судить по темной копне волос и росту с грузным боевым весом. Только был то малый Другим. Странным Другим, смахивающим на омшаника. Вот только омшаники до таких размеров не вырастали.
Комнатка оказалась уютной. Наверное, именно здесь отдыхали и монашки и сам ксендз. Деревянный старый круглый стол, скатерть с вышитыми узорами, чайный сервиз, откуда-то из Германии. Такой фарфор, что делают в Мейссене, сложно спутать с другим. И чайник не оказался пустым. Неожиданный хозяин проявил учтивость. Поухаживал за опасным человеком, лично налив густо пахнущий янтарь и предложив сливок. Сухих, само собой. Молоко и нормальные сливки давно свернулись даже в холодильнике. Ведьм насчитал трех, как минимум.
– Предположим, – он посмотрел на Другого, – чаем-то полакомиться можно и дома. Хотел встретиться?
– Перейдем на ты?
– Чего нам выкать. Не дети, не в Сети общаемся. Мне бы по делу что-то услышать, да пойду.
Другой усмехнулся. Вряд ли старался испугать, скорее все же дело было в его особенностях.
– Опасаешься… надо же. Ты, и опасаешься.
– Спать я хочу. Мечтаю выспаться.
Другой кивнул.
– Знакомиться, думаю, нам не стоит?
Он не ответил, пожал плечами. Настоящее имя никто и никогда не скажет. Смысл?
– Знаешь, кто я?
Вопрос хороший. Разобраться в Другом не получалось. Не встречались раньше похожие.
Темные глаза блеснули бликами. Кожа пошла морщинами усмешки, губы снова поползли в стороны.
– Я божедом.
Твою-то дивизию…
– Почему ты здесь? – он смотрел уже с куда большим интересом. – Как такое возможно?
Божедомы не относились к Другим. Заложные покойники, положенные в землю за оградой погоста, вниз головой, в домовине, перетянутой цепями и обложенные со всех сторон камнями… Скорее были его клиентами. Не-мертвыми.
– Рассказать историю? – Другой усмехнулся. Количество и качество усмешек пока шли нога в ногу. Милее его оскалы не становились. – Не сейчас.
– Как скажешь. Так что ты от меня хотел?

Существо, назвавшееся божедомом, отхлебнуло чай. Очень привычно, совершенно, как человек. Чуть хлюпнув в самом начале глотка, как хлюпало много раз ранее, в кратком миге желания остудить. Втянуло, покатало по языку, проглотило. Странное и страшное нечто, не являющееся не живым, не мертвым, не человеком и, как оказалось, даже не Другим.
Много ли можно сказать по такой простой привычке, как чаепитие? Именно по чаепитию, процессе и совсем незаметным эмоциям? Много. Легко ли сделать какие-то выводы? Да, если смотреть куда нужно.
Можно даже понять – сколько лет темноглазому, сидящему напротив. Именно так.
Воспитанного человека отличают манеры. Воспитанный человек никогда не полезет в сахарницу с песком влажной ложкой. А если воспитанный человек той же ложкой аккуратно и четко цепляет рафинад и, по кусочку, кладет, не брызгая и не булькая, умудряясь делать так, чтобы на ложку не попало ни капельки… сказать можно еще больше.
Что сахар в тяжелой сахарнице из богемского стекла лежал колотый. Что брал его щипцами, и не какими-то там из нержавейки, произведенные в тридцать пятом-тридцать шестом году на «Красном Сормове», не-не. Щипцам просто полагалось быть серебряными, с узорами и знаком-клеймом из мастерской Ченстоховы или Кракова. И сахарок был не из свеклы, а тростниковый. Скорее всего.
Ложка, мешающая сахар, ни за что не касалась стенки чашки. И даже не потому, что чашка раньше была… куда тоньше, украшенная немыслимым иероглифом. Потому как везлась вместе с чаем в полотняных цибиках из самого Китая и через всю Сибирь на санях. И была очень и очень дорогой, никак не меньше пятнадцати рубликов-целковых. Серебром, александровских. Дело не в том.
В воспитании воспитательницы-нэнни, специально нанятой среди прибывающих откуда-то с Британских островов англичанок. Понятное дело происхождения простого, но и не рабского, умеющий учить и присматривать за детьми и, несомненно, с солидными рекомендациями от бывших нанимателей столичного общества. Ну, либо не столичного, но обязательно приличного. Потому и никакого звону, потому и чашка легко удерживается двумя пальцами просто и одновременно с тем элегантно. Вот такой вот выпал случай, встретившись со странными Другим. Случай вживую увидеть давно ушедшую эпоху.
Интересно…
Божедом попивал чай и не спешил отвечать на вопрос. Темные глаза смотрели, не отрываясь. Молчание затягивалось, но спешить не хотелось. Другие намного спокойнее людей, хотя и не все. А сейчас, пробиваясь через основательную и настоящую дверь из дерева, внутрь невольно доносилось раздраженное перешептывание, скороговорку и шипение собравшихся в костеле.
Чашка встала на стол без стука. Привычку курить божедом не бросал, да и чего ему бояться после незадавшихся у кого-то его же похорон? Только и курил, видать по привычке, папиросы. Табак, занявшись, поплыл по комнатке сладкими сизовыми струйками. Табачок непростой, не сделанный на простой фабрике вкупе с тоннами такого же. Какая-то странная мешка, совершенно не карибская, но и не турецкая. Скорее… азиатская.
– Мне не хочется грядущего. – Божедом дернул щекой. Снова как обычный человек. – Оно становится ближе и оно страшное.
– Среди ваших… – он помолчал перед ответом, – часто появляются кликуши, кричащие о грядущем ужасе.
– Верно, – божедом кивнул, – сложно спорить. Но сейчас все куда ощутимее. Не конец света, конечно, но…
За «но» крылось многое. Такое, что ждать лучше не стоило. Другие, серьезные и считавшиеся Старшими, просто так ничего не говорили.
– Хорошо, – он посмотрел на божедома. – Судя по всему, тут наши взгляды сходятся. Я приехал сюда не просто так.
– Ты никогда не приезжаешь просто так. – Темные глаза смотрели прямо в лицо. – Твоя дорога ведет ровно туда, куда и требуется. Звучит очень… пафосно. Как в дешевом фильме.
Он кивнул, соглашаясь. Этого не отнять, порой именно так казалось ему самому.
– Звучать-то может как угодно, – продолжил божедом, – не важно. Важен результат. Здесь хорошо живется. Спокойно, размеренно. Мы дорожим этим и не хотим терять.
– Поможете?!
Скрыть эмоции получилось. Играть по жизни в покер приходится всем. Кому чаще, кому реже. Ему приходилось достаточно, и блефовать вроде бы приучился. Хотелось надеяться, конечно.
– Да. Насколько сможем.
Насколько смогут. За вот таким вот «насколько» могло скрываться что угодно. От простейшего совета по поводу подземного города до прямого участия. На его памяти помощь Других никогда не оказывалась помощью. Не отнять у существ Той стороны не деловой хватки, не понимания чужого положения и своей выгоды.
– Обговорим все завтра. Вечером. И не здесь. А я приду не один.
Божедом пожал плечами. Согласился… м-да. Их явно тоже прижимало. Раз уж согласился на встречу еще с кем-то, кроме охотника-одиночки. Это правильно. Договор окажется скреплен с обеих сторон, потом не отвертится.
– Сюда лучше не приходить… – Божедом лениво потянулся. – Надеюсь, рассказать о рандеву именно здесь ты не захочешь? В знак уважения.
Он подумал. Другой явно понимал… наглость своих слов.
– Мы не тронули служителей, не пролили крови и не осквернили храм. – Божедом затушил папиросу. – Всего лишь собрались вместе там, где не появится полиция, не будет слишком много людей. Понимаешь?
Вот как… это уже просьба.
– Договорились. Но зайду сюда и проверю. Не твои слова. Поступки тех, кто моложе. Или просто глупее. Если что, не обессудь, разговаривать не стану. Просто отыщу. Ты знаешь.
Божедом кивнул. Да, этот знал. Хорошо знал, много понимал и слышал. Злая и дурная слава всегда опережают что-то доброе и хорошее. Но ему другого и не надо. С Другими только так, только жестко, зло и до конца. Эти понимают сказанное людьми только когда кровь таких же кипит, испаряясь со стали.
– В сквере у фонтана, рядом с бассейном, с Пастушьей звездой. – божедом встал, – Пошли, провожу.
Сквер у фонтана, что у бассейна. Он запомнил. И даже понял где искать место.
Шум прекратился, когда они вышли. На них уставились все, сидевшие на скамьях. Порядок божедом поддерживал железный. Никакого ненужного мельтешения, такого глупого в храме Христа. Сидели, шептались, даже мелкий Другой, снова угостивший показыванием языка, не рвался побегать.
Желтые, серые, угольно-черные, зеленые, янтарные, охряные, алые, белесые и почти прозрачные. Не так и много. Но и не мало. И все провожали его. Включая мавку, так и рвущуюся выйти вслед. Но божедом лишь зыркнул, ожег взглядом и та села. Тяжелые двери скрипнули, чуть просев, закрываясь.
Туман никуда не делся. Висел повсюду, вязко цеплялся за черные кривые деревья, кирпич старых стен и такси. Бежево-синюю ГАЗ-21, зеленовато отсвечивающую шашечками на крыше. Сидевший внутри водитель темнел грачиным профилем, алела сигарета.
– Машина для тебя. – Божедом кивнул на «Волгу». – Прошу.
Уважение оказали необыкновенно серьезное. Это он понял именно сейчас. И даже стало немного жаль разминки, обещанной мавкой.
– Спасибо, – кивнул божедому, – это честь. Но я пройдусь, мне надо осмотреться именно ночью. Там есть одна из ваших, с ребенком. Живет далеко?
Божедом усмехнулся. Видимо, на прощание. Больно уж широко, так, что увидел даже самые дальние из его крючков для мясораздирания.
– Она доберется спокойно. Мы живем все вместе, общиной. И если у кого-то нет машины, то домой, ночью, пешком никто не пойдет. Если, конечно, не захочется именно пройтись. До завтра, человек.
– До завтра.
Город спал. Это не Мск с ее вечным движением и не гаснущим огнями в окнах домов. Здесь чувствовалась совсем иная жизнь. Размеренная, дремучая до поры до времени и непокорная когда нужно. Как река, дарящая жизнь городу и струящаяся где-то внизу, там, куда уходили почти все улицы, оставляемые им по правую руку. Пара-тройка жителей что-то полуночничали, по дальнему перекрестку проехал патруль, встретились две парочки, явно ищущие романтики в тумане. Ну, или не имеющие возможности оказаться вдвоем где-то под крышей и в постели. Если судить по возрасту, конечно.
Стоило, конечно, пройтись хотя бы за одними из ребят, бродящих в родном, или нет, городе. Ну, не предупреждать же их о тех, кого могут встретить уж в следующей подворотне? Разбираться с полицейскими, что вызовут из-за непонятного приставучего психа… не хотелось. Но…
Он ни хрена не рыцарь Айвенго. А не-мертвых именно здесь не чувствовал. В отличие от того, чем густо несло со стороны набережной. Но туда ни одна из парочек не свернула. И хорошо.

Глава восьмая: кроваво-черная река и доброе утро

Река еле слышно дышала в темноте. Черная, порой плещущая случайной волной, бежала на юг. Реке до людей нет никакого дела. Пока они, люди, не начнут ее убивать окончательно. Пока река точно терпела.
Людей не хватало. Мария, раскатав шапочку-маску, стояла под погасшим фонарем. Хорошо, хватало возможностей. Кто курировал их в верхах, она точно не знала. Такие вещи известны только Лизе и Семенычу. Ее дело ждало здесь, у самого берега. Мерзкое и нужное. Так хотелось верить.
Возможности… их хватило, пусть и не на многое. Рыжая машина коммунальных служб, как-бы нужная из-за аварии на линии электропередач вдоль набережной. Темнота на участке от речвокзала и почти до казарм части ВВ у пивзавода. Три патруля полиции, не пропускающие людей и машины под предлогом каких-то там учений МЧС. Вот и все. И ее люди, три двойки, перекрывающие пути отхода тварей у самой набережной. Она и две тройки внизу. И типа реанимобиль Рикера за ее спиной. Зачистка, если все пойдет как надо.
А если как-то иначе… так Рикер тем более потребуется. И его «мясорубка», закрепленная на станке в кузове. Последний довод ни хрена не королей.
Ночь давно отсырела, ощутимо ложилась на одежду изморосью. Чертов туман плыл повсюду, местами сгущался совершенным молоком, пластался в стороны живыми длинными языками. Вода скрывалась за ним все больше и больше. ПНВ, пока поднятый на лоб и удерживаемый широким ремнем с назатыльником, был спасением. Бороться с Мраком за светлое дело в полнейшей тьме и с приборами ночного видения. Мария хмыкнула. Поправила короткий удобный «кипарис» на груди. Заранее откинула приклад. Мечтала ли девочка-припевочка и круглая отличница о такой вот работе? Стоять с пистолетом-пулеметом, готовым к бесшумной стрельбе, посреди сырой ночи на набережной. И ждать натуральных живых мертвецов. Она бы, наверное, сильно посмеялась, расскажи ей кто про такое курсе на первом заочки. На третьем, оставшись живой после чертовой ночи, когда на ее балкон запрыгнул недавно погибший любимый… Нет, не мечтала.
Жизнь всегда носит коррективы. Оказалось, что она сама не против. Ей понравилось.
Спускаться не спешила. Координировать лучше отсюда. Операция не должна занять много времени. А самое главное, чтобы она не заняла у нее жизни ее же ребят. Полночь не обязательно выпускала наружу порождения Мрака. Они могли выйти куда раньше. Но охотник сказал про ноль часов ноль минут. Она даже разозлилась, услышав точное время. Появился как снег на голову, независимый, непонятный. И знающий что-то наперед.
Говорят, охотники именно такие. Говорят, с ними лучше не знаться. И не доверять.
Река плеснула куда громче, чем еще недавно. Мария щелкнула переключателем станции, дала приказ. ПНВ опустился на лицо привычно удобно. Рикер ее любил теплой братской любовью, подогнал совершенно неродной ремень точно по параметрам. Зеленоватая панорама чуть замерцала точками помех, настроилась, взялась. Погашенные фонари сделали свое дело. Вода лежала как на ладони, даже отсвечивала перекатами темных волн в прорехах тумана.
Водяная вынырнула с всплеском. Вышла наверх громко, как никогда не поступают эти Другие. Выскочила пробкой, устремившись к берегу. Рывок вышел сильным и недолгим. Немудрено. Мария даже отсюда видела разодранные темнеющие места, где пластали клыками ее мясо. Чернеющие потоки нечеловеческой крови практически хлестали из двух. Остальные брызгали редкими струйками, пятнающими бледную кожу тонкими ручейками.
Водяная разрывала туман, плескала водой, расступающейся перед нетвердым шагом ног, подрагивающих плотью. Другая шла вперед, плача и изредка постанывая. Колыхалась красивым плотным и чуть дебелым телом, качала полной вислой грудью. Ее водяник-муж явно любил крепких немаленьких красавиц. А уж, выбрав, делал их совершенно красивыми и безумно желанными. Даже сейчас, убегая и спасая жизнь, раненая водяная брала своей статью. Брала так, что Мария шумно вздохнула, глядя на нее и чуть не упустив главное. Черт, черт! Чертовы Другие, играющие на людях как на инструментах, выжимающие человеческое сознание насквозь одними животными инстинктами!
– Вижу.
Наушник шепнул голосом Сержа. Видит, что ты… Типа она слепая. Контакт, как он есть.
Туман расходился перед тремя быстро идущими за водяной не-мертвыми. Там, на глубине, Другая смогла оторваться, обогнать. Сейчас ее настигали. Неумолимо, непреклонно шумели разбегающейся водой. Та никак не могла помочь своей дочери. Почуяв сушу, твари догоняли.
Незаметные без маски точки прицелов уже прыгали по ним. Команды открыть огонь Мария не давала. Рано, слишком рано. Бить только в упор, наверняка. Только что проведенные Мраком, жаждущие чужой смерти, голодные… упускать нельзя. А уйти на глубину и пропасть… они смогут. Если не уложить свинцом, не залить дрянью Рикера, растворить и сжечь оставшееся.
Мария смотрела на три темных силуэта, уверенно прущие за уставшей, ошалевшей от ужаса Другой и… болела за нее. Успей, красавица, доберись до берега. Доберись!
Зелень мерцала, ловя шаг-бег уже еле-еле бредущей водяной и все ближе к ней разбрасывающих всплески не-мертвых. Своих, спрятавшихся за сложенными друг на друга и пока не убранными шезлонгами, Мария не видела. А учуять их, после обработки составом «номер два», голодные твари не смогут. Все шло как надо. Только почти перестала бороться и идти Другая. Хотя до берега осталось метра два, не больше
– Беги, сука… – Мария уже не переживала, хотела лишь закончить дело. – Беги!
Водяная смогла. Почти.
Бледные длинные пальцы вмяли песок, она шагнула вперед, почти падая. Туман рядом разлетелся в стороны. Длинная когтистая лапа прошлась по белеющему полному бедру, рассекая темными полосами, брызнувшими кровью. Вторая лапа рыбацкой подсечкой рванула за щиколотку.
Другая закричала, заплакала высоким тонким голосом. Завизжала испуганной до смерти девчонкой-подростком, заваливаясь вперед. Влажно впечаталась в берег, вскрикнула еще раз, переходя криком куда-то к равнодушному небу. И тут же замолчала, страшно и коротко хрипнув горлом. Темная бормочущая туша навалилась сверху, накрыла собой, вгрызаясь куда-то за ухо. Две отставшие твари громко хлюпали, подбираясь ближе.
– Огонь… – выдохнула Мария, прыгая вниз.
Оперлась на пальцы, мягко перекатившись на пятку. Прыгнула вперед, прижав приклад, и обогнув чертову пляжную мебель. Хлопки «кипарисов» сливались в один звук, становясь все громче.
Не верьте фильмам. Глушители помогают совсем не так. Все равно, что стрелять через две плотных подушки, не более. А с каждым выстрелом звук все громче. Когда стреляют сразу шесть ПП, в тишине сонной набережной… по воде звуки разносятся сразу и далеко.
Они справились. Мария остановилась рядом с ребятами. Те уже работали крюками, раздвинув телескопические древки. Цепляли не-мертвых, оттаскивая к набережной, кто-то нес заранее готовую канистру с химической дрянью Рикера. Сам Рикер, если судить по доносящемуся свисту, спускался по ступенькам. Ему прыгать совершенно не хотелось. А то, запачкать новые ботинки, купленные в настоящем отделе какого-то там бренда… Просто преступление.
– С этой что делать? – Серж остановился рядом с совсем побелевшей даже в зелени ПНВ водяницей. Не присел, ткнул пяткой древка в шею. Куда и вцепился первый не-мертвый.
Та поскуливала, стараясь вжаться в песок, попробовать доползти к воде и одновременно боясь пошевелиться. Зажимала шею ладонью, смотрела жалко, по-собачьи. Другие, чего там… обычная женщина уже бы умерла.
Красивая… На самом деле красивая. Мария покачала головой. Была, наверное, такой и раньше. Пока водяник не утянул. Стала… стала красавицей.
Большущие глаза-озера. Спутанная грива длиннющих густых волос. Полные губы и блестевшие за ними жемчужные зубы. Большая грудь опускалась низко, но водяная хуже не становилась. Широкие бедра, так и просились назваться роскошными. Чуть выпуклый округлый живот. Чертовы Другие…
Она достала сигарету, закурила. Жестом показала: ждем. И повернулась к реке. Ждала Другого. Чуть не позвала.
Река текла в тумане. Где-то плескало, где-то шумело. Черная вода чуть отблескивала огнями проходящей баржи. И все. Водяник являться не хотел. Ну, что тут поделаешь?
Мария выплюнула окурок. Посмотрела в бездонные глаза беззвучно плачущей Другой. Рисковать, понимая, сколько раз в нее проник Мрак? Нет уж.
«Кипарис» кашлянул, разнеся ей голову.

Поспать не получилось.
Смарт коротко хрипнул риффами «Росомашьего блюза». Звонить могли только свои. Он не ошибся. Мария, скоро будет. И все. Вот тебе и сон.
Включил чайник. Достал две кружки и коробку с пакетиками. Листового так и не нашел. Оставалось только залить кипятком пакетики с красящей и пахнущей чаем стружкой. И ждать. И смотреть в окно. Пялиться в небольшую плазму, висевшую на стене напротив, не хотелось. Хорошего точно не найдешь. Окно, куда неожиданно забарабанил дождь, казалось интереснее.
На подоконнике обнаружился дико раритетный бумбокс. И даже стопка дисков. Как всегда…
Все эти квартиры одинаковые. С минимум ремонта и удобств. В лучшем случае с новой дешевой мебелью или хотя бы с хорошим матрасом на полу. И с бытовой техникой из закромов каждого сотрудника. Старые микроволновки, напольные кондиционеры, телевизоры, приемники или вот, бумбоксы. Плазма вот есть, редкость.
Дождь, так неожиданно пришедший ночью, колотил в стекла. Плакал, стекая длинными каплями. Осень прощалась горько и разрывая душу тем, кто романтичен донельзя. Ему нравилось смотреть на такой дождь и вот так. Сидя в сухом тепле и прихлебывая не самый вкусный, но горячий и сладкий чай.
Среди дисков нашелся древний Моби. Как нельзя лучше подходил для такой вот ночи. Даже захотелось покурить. И подумать. Хотя спать хотелось больше. Но дождаться Марии стоило. Хотя бы для того, чтобы потом лечь спать в тишине. Беспокоил только вопрос: а чего, собственно, ей здесь надо?
Дверь открылась негромко. Девушка вошла, встряхиваясь, как кошка после воды. Ботинки, явно расшнурованные еще в машине, тяжело стукнули по полу. Носки, влажно чмокая, она стащила на ходу, чертыхаясь и сопя. Прошлепала босиком, чуть не оскользнувшись, к кухонной части. Не любил он квартиры-студии из-за такого вот. В дом надо входить спокойно и мокрым следам у стола не место.
– Спасибо, – Мария взяла кружку, зябко обхватила пальцами, – чай сейчас самое то.
– Где промокла?
– Под конец накрыло дождем. И река… разволновалась.
Он кивнул.
– Всех уложили. – Мария подвинула первое попавшееся блюдце. Пальцы подрагивали, огонек зажигалки прыгал. – Четверых. Черт, замерзла…
Он взял сигарету из ее пачки. Дождался прикурить и затянулся. С удовольствием выпустил дым через нос, оперся на столешницу. Как всегда, если не курить сутками, дрожь прошлась до самых пяток.
– Куришь?
– Иногда. – Он попробовал пустить колечко. Не вышло. – Водяную было не спасти?
Мария пожала плечами.
– Водяник не пришел. Погрызли ее сильно, выпускать бы не стала.
– Понятно.
Ясно, чего река волновалась. Муж хотел забрать одну из жен. А забирать было нечего. Вот и разозлился.
– Ты мне рассказать приехала?
Мария хмыкнула.
– Спать я приехала.
– А дома?
Та промолчала. Но недолго.
– Не могу дома жить. Сдаю квартиру. Ночую или в офисе или вот так.
– Угу.
То-то в шкафу лежали пакеты с каким-то бельем. Даже кружевное встретилось.
– Помешаю?
Он пожал плечами, полностью скопировав ее недавнее движение.
– Тут матраса нет. А в кресле спать неудобно. Ни мне, ни тебе.
Мария вздохнула.
– Удивил, если честно. Воспитанный? Или женщина в постели спать не дает?
Ну да, в чем-то есть правда. С их занятием можно забыть о многих нормах морали. Хотя, порой так и не переставал удивляться простоте, становящейся все шире год за годом.
– Ладно, чего уж. Ты у стенки или с края?
Мария улыбнулась. Хорошей открытой улыбкой. Не во все зубы, как сейчас улыбались многие. Особенно те, кто помоложе. Или кто больше курсов прошел в жизни. Во все зубы акулье-американской улыбкой.
– Я в душ. А ты ложись. Как хочешь. Мне все равно.
– Что случилось с твоей квартирой?
Мария замолчала. Но опять ненадолго.
– Ко мне вернулся недавно похороненный любимый человек. И чуть не попал вовнутрь. Если бы не привычка курить на балконе, то…
– Понял.
– Опусти жалюзи. Оставь по самому низу, чтобы не спотыкаться. Утром мешать будут, хочется хоть до обеда поспать.
Он не стал объяснять о том, что так не выйдет. Пусть думает, что есть часов шесть-семь, вместо четырех. Работы завтра предстоит много.
Чертовы студии… он их ненавидел. Хотя и понимал, что захоти девушка раздеться не прямо у стеклянной части двери, ничего бы не увидел. Хорошо, хоть спать хотелось куда сильнее. И какая разница до тонкого силуэта, медленно раздевающегося напротив?

Он проснулся от скрипа и чуть дрогнувшего дивана. Свет не горел. Отсветов фонарей за окнами хватало не на многое. Хотя, зачем что-то видеть в таких случаях?
Опять же, хотя…

Будить ее не стал. Выспаться не вышло, как не хотелось. Привычка взяла свое, вскочил ни свет, ни заря. А Мария… вот прицепилось-то, спала. Где и легла ночью, у стены, завернувшись почти с головой в одеяло и почему-то выставив наружу ногу. Охлаждалась, что ли?
Утро… сиреневое, растворяющее в себе чернильную ночь, пахнущую, пусть и не цветущими липами, но все же хорошо. По-осеннему хорошо. Плохой погоды нет, есть неправильно одето-обутые люди. Утро, как не крути, всегда доброе, если захотеть это понять и принять. А иначе получится форменная катавасия, задающая тон всему дню. А это куда серьезнее.
Граница дня и утра очень тонкая. Ткни пальцем, кажется, лопнет и все, день накатил полностью, сжал со всех сторон в объятиях разного градуса обыденности. Просто повернись не так, задень собственную чашку с кофе, толкни, случайно, куда-то там спешащую утреннюю бабку, так непонятно порой раздражающую, не послушай цвиканье синичек за окном, суетливо скачущих с ветки на ветку, сожри какую-то дрянь… и все. Бах, утро рассыпалось на десять тысяч кривых осколков, где собственное настроение не улыбается, а скалится в ответ.
Реальность вокруг делала из утра что-то схожее с его убеждениями. Сеть только подтверждала, хотя и была, процентах в пятидесяти случаев, обманкой. Зато в ней есть всякие курсы и книги по саморазвитию, десятки и сотни групп позитива соцсетей, методики верного опускания с кроватииванаатраца именно нужной ноги, призывы Лены Миро быть лучше и успешнее Ведь тогда же если придется рано встать, то только в спортзал или на пробежку (на зарядку становись, жиробасины и так далее, вежливость и Сеть антонимы), и, вообще, куча советов по поводу начала дня, каждый из которых не стоит и одного вредного от когда-то читанного в дороге Остера. Ну это так, не самая удачная ранняя шутка для самого себя.
Утро прекрасно по нескольким причинам. И понимая их жить легче.
Оно наступило, ты проснулся, ты жив, а это главное.
Солнце там, тучи, даже снег в конце мая – все это не смертельно.
В холодильнике всегда есть чего пожрать, так это замечательно.
И вы, если вдруг тупо закончился запас, можете купить кофе, а не растворить порошок из пережаренных с активированным углем тараканов.
А если вдруг никак не заставить себя сделать зарядку… да и ладно. Тупо пройтись вечером, на три или пять километров, выкроив эти сорок-пятьдесят минут и просто гулять, крутя головой и находя что-то новое.
Кто-то грузит кирпичи, обрабатывает сливовые деревья или стоит на границе с верным Мухтаром? Тоже неплохо, пусть и тяжело. Плюс один, зато какой: тут точно не нужна зарядка под "а ну двигаемся, жиробасины".
Вместо своей машины с кондером трястись в метро или на МЦК? Да это же просто счастливые люди, у оставшихся ста тридцати миллионов жителей страны такого и в помине нет.
Дети за окном галдят в детсаду, а планировалось отоспаться именно сегодня, в среду? Плохо, конечно… но постойте и посмотрите на них, ковыряющихся и носящихся по своим делам, и злиться вам не захочется. Да-да, именно так. Это же дети.
Не злиться на жизнь. А принимать и понимать. Не забывая о завтраке.
Где-то неподалеку, если правильно запомнил, есть забегаловка. Найти там чего поесть… это вряд ли. А вот кофе… кофе хотелось. Дверь закрыл тихо, желая не разбудить спящую девушку. Пусть себе дрыхнет, мало ли что вечером случится?
За утро, неожиданно, на улице поменялось все. Лужи совершенно странным образом подсохли. Солнце, светившее задорно и по-летнему, подкрасило старые районы. Даже бежавший по путям древний чешский трамвай выглядел разом помолодевшим. Так и красовался блестящим и недавно подкрашенным боком.
И даже листья, летевшие с совсем молоденьких каштанов, выглядели как надо осенью. Легко, ярко и красиво кружились, опадая на плитку. Прямо картина маслом о простом счастье и «лови день». Ну да, так и есть. Вот именно день и стоило поймать, желательно начав с завтрака.
Как там называлась улица до революции? А, точно, Панская. Ну, Ленинградская ему нравилась больше. Почему? Да вот так, хотя и сам удивился такому пониманию. Светлое название, очень подходящее. Пешеходная зона, она ему понравилась. И вчера, когда вышел из офиса и сегодня. Тем более, подкрашенная солнцем и осенью в золотое.
Жаль, старые здания, да-да, именно здания, не дома, не старались сделать красивее. Штукатурка облупленная, где-то вообще виден кусок стены с кирпичами. Почему так? Кто бы сказал, честное слово. Не Мск, чего уж, ради горожан не постараются.
Но такое безразличие настроение не подпортило. Сегодняшним утром хотелось улыбаться и радоваться. Просто самому утру, наступившему и солнечному. Это же так просто, порадоваться прозрачному воздуху, горячей воде в кране, теплой постели и, вот, возможному завтраку. Тем более, повезло. Он наткнулся на блинную. Прямо редкость по нынешним временам. Шаурме на такой красивой улице даже не удивился. Мода, чего уж. Шаурма это вам не хот-доги, не говоря про блины.
Кофемашина оказалась приличной. Да и сам кофе, не «Паулиг», конечно… но даже «Чибо» сейчас казался чем-то волшебным. Дразнил запахом, заставляя вспоминать каждую чашку, стакан и бокал, выпитые до этого. Кофейная зависимость штука страшная. Чуть сильнее нафтизиновой и куда слабее наркотическо-табачной. Но все же, все же…
С мясом, с джемом, с сыром и, на всякий случай, с грибами. Женщин не понять, конечно. То они на диете, то все подряд метут. Но вряд ли Мария после ее ночи откажется от углеводов, жиров и белков в таком виде. Во всяком случае, хотелось надеяться.
Уже подходя к нужному подъезду, замер. Втянул воздух, пытаясь поймать что-то неуловимое… Не вышло. Что-то такое, сразу не вспомнишь. Да и ладно. Посреди бела дня Мрак не выползает.
Осторожничать, заходя в квартиру, не стал. Пора вставать, соня, на вот тебе, дверью шарах, да громче… Проснулась? Проснулась.
– Ты сама вежливость, – пробормотала соседка по дивану, не выбираясь из одеяла. – Милашка…
Он молча согласился. Да, так и есть. Доброта и чудесная непередаваемая милота его главный конек. Всегда и везде.
– Вкусно пахнет, – проинформировала Мария, – блины?
Зачем отвечать, когда ответ очевиден?
– Черт… – она выглянула наружу. – Не хочется вставать.
– Почему?
Мария хмыкнула. Или еще как-то пшикнула. Разбираться во всех этих саркастических звуках он, как не старался, научился… не очень. Понял, что в одном звуке заключалось сразу нескольких глубоких истин. Чуть ли не вселенских. От «почемумужикитакиеглупые» до «потомучто».
– Приятно полежать. А встанешь… все одно и то же.
– Постоянство признак стабильности.
Он даже остался доволен собой. Парировал, чего уж. Острые Машины брови нахмурились. Нормально, мозги заработали.
Блины немного остыли, но так вышло даже лучше. Не обожжешься. Неизвестно, какое там мясо шло на фарш, но… пир богов, однозначнее однозначного. Теплый, масляный, толщина как надо… красота.
– Жрет он, угу… – ворчала соседка, явно не желая вылезать. – Вкусно тебе?
Пришлось кивнуть. Не чавкать же, отвечая? А, и впрямь, вкусно.
– Нет бы на поднос и в постель… эх… – Мария закатила глаза, перевернулась на спину и спустила одеяло до груди. – Что за мужики пошли, а?
– Подноса нет. – он облизал пальцы и взялся за второй блин. – Ты вставать-то планируешь?
– А то все съешь и оставишь меня голодной?
Он пожал плечами. Ну, до такого явно не доберется.
– Может, мне вот такой вот неудобно вылезать?
Чуть не вздохнул, понимая: самая обычная женская игра. Кем бы не оказалась женщина, хоть вот, как эта, командиром опергруппы, все едино. Кокетство и женщины рождены в одну минуту и приняты одним акушером. Точно, так и есть.
– Какой такой? Растрепанной, заспанной, со слюной, подсохшей на подбородке?
Та нахмурилась, провела пальцами по лицу. Попалась, угу.
– Ну да, прямо в точку попал. Знаток, что ли?
– Женской психологии?
– Ее, родимой.
Пожал плечами. Ну, чего тут ответишь? Знатоком в таком занятии не станешь, хоть сто лет живи. Все равно найдешь, где споткнуться в простейшей ситуации.
– Ну, давай, порази меня…
Кофе оказался на вкус хуже, чем пах. Да и хрен с ним. Поразить?
– Ты собой недовольна.
– Удивил. Даже самые красивые женщины часто собой недовольны.
– Целлюлит на правой ладони, волосы мама подарила прямые, хотелось кудрявые, сиськи маловаты, зад… попка слишком большая, нога огромная и вообще?
Мария покосилась на него, подтянув одеяло повыше и спрятав ноги. Ногу. Правая все же осталась снаружи.
– Ты прям опасный мужчина, чего уж тут… Но!
– Внимательно. Блины подогрею. Кофе пойдет и холодным.
– Я люблю сок с утра.
– Да ну?!
Скорчила рожицу. Или гримаску? В общем, как и всегда, что-то милое. У женщин всегда все милое. Это удел мужиков корчить рожи и мять хари. У женщин, как известно, обязательно утонченно, артистично и изящно. И обязательно мило.
– Хорошо, не сок. Чай я люблю, вон тот, «Зеленые поля», в пакетиках. Такие у меня плебейские вкусы. Ты-то, сразу видно, княжьего роду, не иначе.
– А то… Так чего за «но»?
– М? А, но… Ну, смотри.
Ему даже стало весело. Наверное, солнце за окном сыграло свою роль. Черт с ним, с Мраком и прочим дерьмищем. Иногда надо ощутить себя просто человеком. Не говоря про мужчину. Глупая перепалка, совершенно дико звучащая здесь, в квартире почти тайного ордена. Между настоящей амазонкой, ночью уничтожившей четырех нелюдей и охотником, уничтожавшим нелюдей постоянно.
Мария села, закрутив одеяло вокруг себя любимой и откинувшись на стену. Так и быть, кофе он ей подал, оставив на блюдце. И даже прикурил сигарету. Вредно, да, но такой голод знал не понаслышке. И приоткрыл окно. Сел, приготовившись слушать правду-матку.
– Первое! – и он немного запереживал за сигарету в уголке ее рта. Вернее, за диван. Больно уж опасно смотрелся пепел на ее кончике. Кофе в одной руке, а на второй… на второй в ход пошел первый из загибаемых пальцев.
– Первое! – повторила Маша, прищурившись от дыма. – Сиськи сиськами можем называть только мы.
– Кто?
– Женщины! Сиськи у нас и только нам их так называть. Как правильно говорить тебе?
– Грудь?
– Молодчинка-мужчинка! Грудь. Второе!
Второй, указательный, палец уставился на него прям как ствол пистолета.
– Лишний вес, а не целлюлит. И даже если он на пятке, то это моя личная проблема и головная боль. Если мне так хочется. Третье!
Он кивнул. Уже понятно, что бой-дева сейчас иронизирует, но почему и нет?
– Волосы дело наживное, даже не надо в парикмахерскую идти, сейчас-то… Но верно. А вот размер …
И покосилась вниз, на свои собственные ступни, торчащие из-под одеяла.
– Можно мне сказать?
Мария нахмурилась.
– Ну?
– Размер не имеет значения. Важнее ухоженность. Так что, не переживай, ну… сороковой размер. Чего тут? Акселерация же.... Вот если б твоими пятками можно было как наждачкой пользоваться, это страшно. Только лак облупился. А…
Стоило промолчать. Указательный палец почти закостенел, уставившись на него.
– Прости. Молчу, дурак, молчу.
– И молчи лучше…
Дверь открылась резко и неожиданно. Но волноваться вроде бы не стоило.
– Вы тут как? – поинтересовался Семеныч, неся подмышкой два пакета из «Макдака». – Гляжу, подружились? Маш, ты чего лак не стерла, облупился вон…

Глава девятая: старая страшная сказка

Босс Лиза кивнула.
– Кто поедет?
– Не ты, – Семеныч сидел в кресле и читал какую-то похабень, типа «Максима». – Встречаться с Другими, да еще с Старшими.
– Надо три группы… – Маша помешала сахар. – И…
– Нет.
Все уставились на него. Он покачал головой.
– Я договорился. Трое нас и трое их. Все. Иначе никак.
Помолчали, переваривая. Ну, конечно, сложно понять. Есть между ними самими различия. Делают одно дело, но всяк по-своему. Надо объяснить, иначе снова появится трещина. Трещины между отрядами и охотниками были всегда. Ему так не нравилось.
– Поймите… Все дело в данном слове. Опасно? Есть немного. Но ничего не случится. Он тоже дал слово, и тут придется верить. Другие… Другие часто лгут, вы знаете. Мы же для них как шимпанзе для тех, кто пришел в зоопарк. Они древние, мудрые… сами знаете, так?
Босс Лиза кивнула.
– А вот подстраховаться…
Он никогда не верил Другим. Хотя и общался нечасто, и выполняли те обещания, но… как и всегда у Других – исполняли странно. С логикой совсем не человеческой и нужной только им самим. Так что страховка не повредит.
– Ну… – Маша встала. – Пойду, подготовлюсь. А, да… кто пойдет?
Семеныч пожал плечами, скрипнув кожанкой.
– Ты, да я, да мы с тобой, Машулька. И вот он.
Да, так, все верно. Случись что – будет проще. Вряд ли божедом придет на встречу с домовым и банницей, например.
– Так Старшие здесь есть еще?
– Есть… – кивнула босс Лиза… – Куда без них-то?
Бог любит Троицу, как известно. Другие тоже любили троих. Так что он не удивился.
– Кто?
– Ну, теперь понятно, что божедом этот… – Семеныч закурил. – Наконец-то ясно. Никто его не видел до тебя. А тут прям сам пришел. А кто еще? Ведьма и подгорник.
Вот как… хороший набор.
Подгорники на Волге встречались редко. Жили у Камня, а как еще? Урал, он и есть Урал. А здесь… а здесь горы, точно. Жигули, как не крути, не холмики. Так что удивляться подгорнику глупо. Да это и хорошо. Кому, как не ему, знать все подземелье города?
Ведьма? Он поморщился. Не любил ведьм. Сильно не любил. И не понимал. Люди же, не нелюдь. А все туда же – Другие…

Птица каркнула. Подпрыгнула на месте и каркнула еще. Требовательно, ожидая.
Форточка приоткрылась сама по себе, запуская ее. Ворон взлетел немедленно, совершенно неожиданно для своих размеров. Закружил по комнате, мелькнув под высоким, отделанным красным с золотом, потолком. И сел на стол.
Вернее, на специальную жердочку, золотую и вычурную. Посмотрел на хозяина и каркнул еще раз. И замолчал. Птица не казалась умной. Она ею была. И когда хозяин кабинета, а именно кабинетом комната и являлась, прикладывал палец с острым черным ногтем к губам… Ворон понимал все и сразу.
А прыгать по столу не пришло бы даже в птичью голову. Только жердочка, никак когтей по полированному благородному и мореному дубу. И ни в коем случае по зеленому бархату, укрывавшему самую середину. И не рядом с малахитом письменного прибора или пачкой тонкой, голубоватой бумаги для письма. И нельзя задеть настольную лампу с вставками из янтаря и бумажным абажуром, украшенным настоящими японскими орнаментами.
Сильные бледные пальцы с черными ногтями очень ловко и быстро отрывали птичьи головы, забывающие про правила. И плевать на то, что это всего лишь вороны. Пусть и очень умные.
– Иди ко мне, дружок… – хозяин достал из ящика стола сложную маску с несколькими разнокалиберными линзами, блестевшими чистым полированным горным хрусталем. – Покажи мне, что увидел и услышал…
Птица каркнула. Испуганно и обреченно, зная, какая боль ждет впереди. И шагнула на руку, уже обтянутую толстой кожей ловчей перчатки.
Темные глаза стали еще больше, увеличившись через линзы. Приблизились к вороньим, уставились, проникая внутрь птичьей головы. Та забилась, каркнув напоследок и ослабла, обвиснув и опустив крылья.
Туктуктуктук… сердце птицы колотилось, ломая тельце. Жить ей оставалось немного. Но хозяин видел все, нужное и понятное. И оказался готов к недалекому грядущему. Хотелось верить, что так. Про некоторые ошибки из-за заносчивости и гордыни не забывал никогда.

Сидор подошел ближе, наклонился, всматриваясь в лицо. Чего ты в нем не видел, а, Сидор? Тот крякнул, привстав с колен и тут же, не раздумывая, впечатал кулак в скулу. Голова взорвалась ударом колуна, мотнулась в сторону. Боль пронзила раскаленной нитью, прорезала от глазного зуба и до темени. Ах ты… сволочь… Со свинчаткой бил, не иначе…
Жаловаться глупо, сам же виноват. Сам и никто больше. Уехал в глушь, отдыхать духовно, упоительно успокаиваясь сладкими луговыми запахами и розово-мягкими закатами. Практику возобновил, лечил крестьян, их детишек с женами. Идиот, что еще скажешь… идеалист. Или нет? Или заигрался все же?..
Сидор пнул ногой в живот. Сильно, с небольшого замаха. Сильный мужик Сидор, ничего не скажешь. Мельнику по-другому и никак. Поди, потаскай на плече мешки в несколько пудов, да поменяй с парой-тройкой рабочих жернова. Поневоле обрастешь мускулами, не больно и напряжешься, а удар гвоздит, как молотком.
Да и сапоги у него хорошие. Городского пошива сапоги. Стачал какой-то мастер на беду, подбил стальными подковками выгнутые твердые мыски. Только и мелькнула начищенная не по-деревенски кожа, да впечаталась прямо в подреберье, заодно зацепив и желудок.
Пришлось, как низкой скотине-пьянице, корчиться, извергнув остатки давешнего обеда. И вышло же так, что даже это снова заставило Сидора и остальных пустить в ход руки-ноги. Отбитые внутренности извергли совсем ненужное, что спешно схватил и глотал точно когда выбивали входную дверь.
Милый тоненький мизинчик, украшенный дешевеньким колечком. Так себе колечко-то, латунь начищенная и кусочек полированного непрозрачного голубого стеклышка. Купленное, наверное не иначе как на ярмарке, если не коробейника, забредшего в село. Нравилось оно девчушке той, Пелагеюшке, так некстати вышедшей на удаленную полянку. Жаль было ему… ох и жаль. Но себя-то жалел больше. Да только вот, как на грех, сам виноват в последующем. Ибо не стоило гордыню и ненужные знания демонстрировать попу. Ведь, как пропала девчоночка, на него сразу и показал… А тут мизинчик этот. С колечком.
Сельчане хрипели красными потными лицами, толкались вокруг, мельтеша и мешаясь друг другу. И хорошо, и хорошо, удары долетали через один. А если бы нет… Били жестоко, но не до смерти. Вымещали свои злобу, жажду мести и… страх.
А как же без него, когда, выломав дверь и ворвавшись, учинили поиски. Искали Пелагею, а нашли…

Дом этот не сдавался и не продавался. Переходил по наследству, подчас вызывая ощущение того, что сам отыскивал нового хозяина. Выстроенный на земле, подаренной милостивой и жуткой Анной Иоанновной первому владельцу, дом обходили стороной. Хоть и стоял тот на удобной тропке, ведущей к грибным борам и полянам с таким обилием ягоды, что день собирай, не оберешь. Но все в селе знали – нечистое место, нехорошее.
Отличалось строение от прочих в округе, что на несколько верст, также, как дончак отставного поручика Ужгородского пехотного, Станислава Вячеславовича Вольскова, от обычных местных меринов. Тяжелое, темного кирпича, с красной черепицей, уложенной острыми ребрами и с совершенной уж невидалью, каминной трубой. Смотрело на всех, по глупости или случайности заплутавших к нему, узкими вестфальскими окнами. Высилось на три-четыре аршина лишь не ровняясь с маковкой храма. Оригинальный попался первый владелец, ничего не скажешь. А уж как умудрился притащить сюда каменщиков-немчинов, так совершенно непонятно.
Внутри дом баловал гостей привычным, обыденно-наскучившим. Ничем не отличался, чего уж, от многих небогатых дворянских домов по всей империи. Так оно и задумывалось, видимо. Если бы не подвал…
Подвал выбирал следующих хозяев, когда душа умершего покидала темную опасную домину, высившуюся на холме у села. И даже если сам хозяин считал иначе… то лишь ошибался.
Закопченные балки крепко держали свод, высокий, выгибающийся полукругом. Выжженное пятно у дальней стены несло въевшейся гарью и паленой кожей, мясом и волосами. На вмурованных крюках висели старые орудия из черного, покрытого вязью древних рун, железа. С навеки впитавшимися в них запахами крови, боли и страданий.
Но никто из хозяев не тешил здесь свою плоть болью чужой, как новомодная страсть, поименованная от французского маркизишки де Сада. Нет-нет, подвал служил одной цели. Или одному господину. Чей звериный лик, потемневший от времени, смотрел раскосыми яростными глазами с дальней стены. Дьявол взирал на творящееся в его честь, подсвеченный никогда не гаснувшими багровыми колдовскими лампадами, когда-то выкраденными из собора в славном Владимире.
И вступив в законное наследство сам он, новый хозяин, поперву наведывался сюда не часто. Живя посреди последних двадцати пяти лет девятнадцатого века искать жертв несравненно сложнее. Нет, если говорить о городе, то конечно. Брошенные уличные сорванцы, гулящие, пьянь, бродяжки, редкие и пугливые педерасты, их город поставлял исправно. А здесь, среди вековых лесов, малинников, соловьев и кукушьего гука, где каждый знает в лицо и наперечет всех соседей в своей и трех соседских волостях… Несравнимо сложнее. Но он справлялся, каждую особую ночь приезжал, подпитывал старый колдовской дом кровью, криками, болью.
Растекаясь по желобкам, выбитым в камне, огромной плите, вросшей в холм и ставшей фундаментом, алое и багровое несли обновление. Напитывали черный дом силой и крепостью, возвращавшимися к каждому из хозяев удачей, силой и куда как долгими годами жизни.
Вчера, когда в день перед Бельтайном, он тащил повязанного по рукам-ногам найденного на станции оборванца, навстречу вышла Пелагея. Замерла, прижав тонкую розовую ладошку ко рту, вытаращила огромные глаза-незабудки и… и молчала. Глупая девчонка.
Тяжелый шар для модной английской забавы лаунж-тенниса, набитый песком, отлично справлялся если ударить им по затылку. Обернув для начала в плотный кусок мешковины. Но и бросить его удалось крайне выгодно. Кинувшуюся в кусты девчушку он сбил сразу, погрузив в глубокий обморок. Уж что-что, а это ему, дипломированному врачу, стало ясно сразу же. Надо же, как повезло, кинулась в голову дерзкая мысль. Она же, зазнайка, заставила притащить Пелагею в дом. Оборванец нашел свой конец именно там, где надлежало оказаться паршивке, решившей сходить по землянику. В омуте за бором. Нет бы ему, возомнившему себя кем-то хитроумным, сбросить на дно ее, предварительно еще раз ударив по голове, чтобы не пришла в себя от студеной воды. Зазнался, притащил в подвал. И не удержался…
Тягучую страсть к человеческой плоти и крови подавить удавалось не всегда. Расплата ли то была за совершенные грешные дела, либо помутился рассудком, то неизвестно. Утаить останки погибшей, подвешенные на крючья подвала не вышло. Ведомые яростью сельские мужики отыскали с помощью смычка легавых, принадлежавших зажиточному Фролу, потайную дверь. Вынесли ее, вломившись гурьбой и выскочили назад, крестясь и высвобождая нутро от недавно съеденного. Некоторые плакали, взывая к своему жалкому Господу.
Потом его били, сильно и не жалея. Но не до смерти. И тут случился чертов мизинчик, что желал засушить и сохранить на будущее, держа в спирту и изредка любуясь.

– Стой, мужики! – Фрол, надвинув по глаза картуз с лакированным козырьком, сплюнул. – Негоже так. Надо отца Савватия дождаться…
– Не нада! – рубанул староста, Карп Кузьмич, затягивая веревку на шее доктора. – Не стоит ему мараться. На осине вздернем и вся недолга. Так, мужики?
Мужики рокотали вокруг, придерживая баб. Черно-багровое лицо доктора тянуло к себе, заставляло вцепиться пальцами, выгнутыми когтями, рвать зверя, изничтожившего невинную дитятку, раздирать его в клочья. Мужики не пускали, не желали женам, сватьям и сестрам брать такой грех на душу.
Повесить решили всем миром. Сил на крикнуть «на костер яво!» не нашлось. Ни у кого. Даже у отца злодейски умерщвленной Пелагеи. Так и порешили: веревку на шею, ту на осиновый сук и зарыть на неосвященной части погоста. Так, как издавна отцы заповедовали хоронить колдунов. В домовине, окружь скрепленной цепями, лицом вниз да придавив поверх земли каменьями потяжелее. Заложенный покойник, страх и ужас передаваемый ночами в сказках, им у села не был нужен.
Так и сделали. Не дожидаясь сумерек и возвращения священника из волости. Кузнец цепи нашел быстро. А домовина… готовая домовина есть всегда. Сняли переставшего долго дергаться приезжего доктора, обернувшегося на деле людоедом и чертовым слугой, уложили как полагается. Затянули железо, забросали землей в глубокой, куда глыбже обычной, яме. И натаскали с речного берега каменюк, наложив сверху.
И отправились восвояси, пить горькую и поминать светлую ребячью душу, получившую такую лютую участь от рук чертозная, прикинувшегося добрым человеком.

Деньги, бумажные ли ассигнации, серебряные рубли или пусть даже тяжелые золотые империалы, решают все. Везде и всегда. А жадность найдет дорожку к любому сердцу. Карп Кузьмич жадным был сызмальства. И получив по приезду докторишки добрую пачку катеринок, согласился, если что недоброе случится, сделать ненужное и неправильное. Вырыть его тело и перезахоронить. А за то, не при дневном свете и соседях-свидетелях, выломать из нижней челюсти два золотых моста. Жадность и неверие часто служат недобрую службу. А ведь неверие в Диавола есть глупость, так хорошо разъясняемая отцами Церкви своей пастве…
Староста и два его сына поняли ошибку слишком поздно. Понадеялись на святую воду и ружьишко с жаканом, прихваченное заодно с лопатами. К тому времени, как его освободили, Хозяин смилостивился и дал свой дар. И, вместе с ним, остальное. Золотые коронки Карп мог бы и забрать за случившейся ненадобностью. Коли остался бы жив. Новые зубы бывший доктор, бывший чернокнижник и действующий каннибал полюбил больше. Костяной частокол его мясорубки староста и его последыши ощутили на себе сразу же. Как сбили крышку гроба.

Ворона он сжег в камине. Его крылья и хвост. Остальное употребил для утоления неожиданно взыгравшего аппетита. Ничего, птиц у него достаточно.
Птицы, Божьи птахи, того самого Господа, что жесток и суров к чадам своим, его боялись, но не могли отказать просьбе, ни разу не сказанной вслух. Достаточно щелкнуть пальцами в перчатках и следующая уже летит к нему, садится на рукав и ждет приказаний. Так было, так есть и так будет. О таком ему не мечталось, хотелось большего, хотелось чего-то сытного, яркого и живого. Не вышло, но зато он остался вне постоянной воли Мрака, когда добрался до черного алтаря ложи в столице и вывернул свою суть, лишившись вечности, но не лишившись очень долгой жизни.
Длинное существование, когда ты не человек, хорошо многим. Особенно возможностью найти шанс сделать его еще продолжительнее. Ему такие варианты попались не скоро, да даже и не совсем еще попались, но не-жизнь приучила к терпению. Он пережил много и многих, половину прошлого века упиваясь красным соленым вином ненависти, гнева и смерти человеческого рода. И сделал все, чтобы те не истребили себя полностью, получив за это…
Кое-что получив от тех, кто сейчас скрывался за вывеской Института.
Божедом, сидя за столом, рассматривал ногти и ждал вечера. И встречи с теми, кто так частенько охотился за ним с самого начала новой жизни.

Чуть раньше-3: blind bleeding

В бою с более сильным противником важна каждая мелочь. Сможет ли победить младшего Кличко Костя Цзю? Я не знаю. Теоретически, не попав под удар его кувалды, вымотав этого здоровяка, навтыкав огромное количество внешне не самых сильных ударов – да. Будет ли стараться Костя Цзю уравнять свои шансы в бою с младшим Кличко, если правила вдруг поменяются? Или, что неожиданно, их нет, а ставка – жизнь? Наверняка.
Моя противница до вхождения во Мрак не старалась заниматься спортом регулярно. Это запомнилось хорошо. Фитнесс, наверняка с не самыми лучшими инструкторами, не более. Лишний вес за зиму, как не старалась, так и не убрала. Это и плохо, и хорошо одновременно. Чем лучше состояние тела до перехода в темную сущность, тем опаснее сама тварь. Потому как Мрак дает своим новоиспеченным детишкам много бонусов. И физические параметры – в первую очередь. Как же уравнять шансы? Ослепить. Так мои шансы немного, но увеличатся.
В кармане куртки баллончик с перцовым концентратом. Но толку от него немного. И линзы только сделают толк меньше. Что остается?
Из плюсов при контакте с рядовыми тварями есть один очень большой. Они тупеют в тот момент, когда важнейшим остается желание закусить вами. Интеллект отключается, уходит, растворяется в наступающей темноте с пурпурными прожилками голода. Единицы, становящиеся настоящими бессмертными, не в счет. Эта девушка не из них… во всяком случае именно так мне хочется верить. Потому я и иду вместе с ней туда, где кроме кустов и безлюдья больше ничего и никого. И ей уже невдомек то, что это форменная глупость со стороны неизвестного слепого.
Вновь пахнуло креозотом. А, да, слева высокий забор из плит, депо, ремонтные мастерские. Шпалы, еще что-то необходимое. Упорная девочка и глупая. Так и тащит, так и тащит. Ну-ну, что тут скажешь, голод не тетка. Иду-иду, милая. Чуть озабоченно головой по сторонам, несколько раз дернуть носом, и даже чуть испугаться. Внешне? Внутренне?
Ну, а как вы думаете?
В фильмах и компьютерных играх всякого рода погань, как правило, страшна и ужасна. Выскакивает из-за углов и из темных мест, с ходу начинает рычать, махать конечностями и пытаться сожрать игрока. Все верно, так и есть. Различаются разные мертвяки разных режиссеров и разработчиков минимумом. Внешним видом и скоростью. И частенько у многих выходит на самом деле… страшно. Так вот и думайте, испугаюсь ли я, когда меня ведет под руку скотина, желающая в ближайшее время вгрызться в меня и оттяпать как можно больше кусков? Несомненно.
И в первый раз, и во второй, и в десятый, и в сто тридцать пятый, да какая разница? Твари вгоняют в ужас, твари, даже не тронув вас, навечно поселятся внутри головы, заставляя помнить о них всегда. И их не выгонишь, не привыкнешь, не станешь равнодушным. Нет-нет, никак не получится.
Идя по подземному переходу или коридору гипермаркета, освещенным бледным светом люминесцентных ламп, легко вздрогнуть от темной фигуры, качнувшейся вдалеке или отразившейся в зеркале. Потому что память неназойливо, так это мягонько, уже подсовывает кадр за кадром.
Как медленно, подрагивая шеей, хрустя и не переставая жевать, лицо с закатившимися бледными буркалами поворачивается к тебе. Никаких эмоций или выражения, ничего. Между синих губ мелькают зубы, уже почерневшие, покрытые коричневой коркой. Запаха гнили, вроде бы и обязательного, нет. Зато, если вы подарите возможность ему оказаться рядом с вами, он отблагодарит чуть другим. Густым и липким ароматом совершенно перебродившего сюрстремминга из пасти. Окатит, совершенно не дыша, просто оказавшись рядом. После первого близкого контакта с мертвяком хочется до колик смеяться над «Сумерками». Каково Белле облизываться с мертвяком, сотни лет жрущим только кровь?
Так что мне страшно. Даже очень.
Она становится все горячее. Смешно, учитывая ожидающую, очень скоро, да-да-да, температуру тела. До полного обращения в первой стадии совсем чуть-чуть, и следует уложиться в него. Отрезок крошечный, сжимающийся до: бабушка, а почему у тебя такие больш… ААА!!!… кххх… … … К-х-х, к слову, это когда шипит остаток кислорода, смешиваясь с брызгами крови и слюны в разодранной трахее.
Удар должен быть быстрым, сильным и точным. И даже если ничего не видишь, он обязан оказаться именно таким. Думай, думай голова садовая! Ты ж нужна не только для того, чтобы в тебя есть.
Предпочтительнее, если вдуматься, так вогнать трость ей между ног, чтобы упала лицом вперед. Самому успеть оказаться сзади и сверху, и… И это заранее проигрышно. Да.
Пока у меня есть фора в неожиданности и относительном физическом преимуществе, следовало поторопиться. Ударил ногой под колено, и левым локтем в грудь. Хотелось надеяться, что в грудь. Получилось, хотя и сам все-таки упал. Но именно это и нужно, пока есть время.
Реечный ключ есть не что иное, как жуткий пережиток очень далекого прошлого. Открыть двери с такими замками, для уважающего себя домушника, дело не плевое, но и не сложное. Паруминутное, если можно так выразиться. Но у моего реечного ключа есть положительное свойство. Он длинный, острый на конце и его нарезка тоже с гранями. Само то, чтобы уравнять шансы, пусть и немного.
Сложнее оказалось локтем навалиться на горло, задрав вверх ее подбородок. Ударить… это прошло проще. Металлу наплевать на состояние владельца глаз, хоть мертвый, хоть живой, хоть посередине. Чвакнуло, ощутимо плеснуло, а потом, без единого звука, меня отбросило в сторону, ощутимо приложив крестцом об землю. Ну, милая, я тебя понимаю.
Успел отмахнуться тростью, прежде чем та улетела куда-то в сторону. Тварь двигалась быстро, полная сил и жажды. Вялыми они становятся намного позже. Откатился в сторону, содрав кожу на ладони, проехался боком прямо по асфальту. Ее голод, пульсирующий в воздухе, ощущался по разлетающимся в сторону каплям крови, хрусту камешков и палочек от мороженого, волне ярости и запаху обращения. Его ни с каким другим не перепутаешь, не-не. И это хорошо… ведь пока еще я цел и могу уклониться. Но ненадолго, развязка очень близка. И вот сейчас страх стал намного сильнее. В разы.
Тварь чуть остановилась, втягивая воздух. Пока еще она может это делать, пока еще работают рецепторы обоняния, и это опасно. Хлюп… вдох… хлюп… выдох. Сукровица и остатки глазной жидкости попали в носоглотку, вместе с алыми ручейками. Еще один плюс в бою, если проводить его незряче, это звуки врага. Легкий шелест, треск ломающейся шпильки на туфле, воздух резко разрывается прямо перед лицом, вспарываемый уже не ногтями с аккуратным «френчем». А, да, совсем забыл. У меня же для тебя, очаровашка, есть и сюрприз. Небольшой, аккуратный, металлический и практически бесшумный.
Она ударила еще раз, стараясь схватить, сгрести одежду сильными цепкими пальцами, чтобы подтянуть к себе, чтобы рвануть очень острыми зубами хотя бы за что-то. Пришлось уходить в сторону, перекатываясь и матерясь. Услышать в таком состоянии щелканье кастаньет, такой нужный, стало сложно. Но короткий и резкий стук повторился. Ждать не стоило.
ПСС оружие по-настоящему специальное. Применяют его немногие и не очень часто. Но для меня и именно сейчас – самое то. Пара «кхеканий» выстрелов, корректировка по услышанным мягким чмоканиям попаданий, контрольный звонок. Именно контроль, тот самый, в голову. Всё?!! Ну?.. Всё. Вот теперь успокоиться, выдохнуть, сесть.

– Красавец. – Семеныч присел рядом. – Чисто-то как отработал, любо-дорого посмотреть. Даже и не подумаешь, что не тренировка, а настоящий бой. Эй, курсанты, все и всё видели? А? Вам такое делать придется? Нет, пока еще не придется. Почему не «пора»? Как станет пора, Андрейченко, ты самый первый узнаешь. И ты, Удалова, тоже. Все, расходимся, нечего привлекать внимание.
Не стоит удивляться. Риск-то был, да еще какой. Хотя страховать меня страховали. Время, когда думалось про проблемы с собственной головой и галлюцинации с лютой дичью о мертвецах и тварях, давно позади. Да, проще не стало. Но теперь я знаю, а это главное. Знаю, что увиденное в детстве мне не померещилось. И не было никакого психического расстройства. И самое главное – я не один.
– А ты ведь чуть не сорвался. Совсем немного – и все, пришлось бы мне самому упокоить и ее, и тебя.
– Зацепила разве?
– Нет, я и говорю, красавец. Молодежь в восхищении, я в восхищении, все в восхищении.
– М-да… – Тело начало ныть. Молчун Рикер уже упаковал мою недавнюю попутчицу, если судить по запаху химии от него самого и мешка, в дохлопереноску. Затем запахло еще ядренее, зашипел реагент, разливаемый нашим хмурым и неразговорчивым уборщиком. Следом, войдя в контакт с лютейшим раствором, шибануло совершенно немыслимой вонью от аннигилирующих кусков зараженной мертвой плоти. Все верно, следы мы пока заметаем. По возможности, конечно.
– Семеныч?
– Да, Вадик?
– У нас получится?
Семеныч помолчал, покопался в карманах куртки. Карманов много, Семеныч у нас предпочитает рядиться в «милитари».
– В правом верхнем внутреннем.
– Хех… хм… – Бензином тянуло намного сильнее, чем самой едкой из химий Рикера. Зажигалка щелкнула, дохнуло сгоревшими парами. Семеныч порой предпочитал табачок россыпью, мудрил красиво завернутые козьи ножки. Сладковато пахнул, сухо затлев, швейцарский «Drum». – Рентген у тебя там, ну-ну. Неужто так настропалился носом вертеть?
– Куда деваться с такой работой?
– И не говори. Служба наша и опасна, как гритца, и противна.
– Семеныч?
– Чей-то, милок?
– Не заговаривай зубы. Получится? Вы заметили его?
Семеныч дымил, снова замолчав.
– Семеныч?
– Получится. О, смотри-ка, милиционер вон нарисовался, явил себя, тык-скыть.
– Полицейский.
– Да какая разница-то? Давай, вставай. Помогу до метро добраться, заодно и расскажу кое-чего. Придешь, выспись. Вечером должен быть отдохнувшим.
Вот так. Если вечером надо превратиться в свежачок, то… Они его нашли. Ту гниду, что превращает людей в тварей, в ходячих мертвецов-каннибалов, в нежить в ее самом мерзком проявлении. Нашли тебя, голубчик.

Намного раньше-3:

all
hope
is
gone
Нет ничего хуже, чем ребенок без семьи.
Несомненно, обязательно и естественно, в мире вокруг нас хватает merde. Разного, и голубого, и красного. И порой даже красно-коричневого, черного, желтого, розового и любого другого оттенка.
Кто-то из нас дарит своей любимой женщине цветы, а в соседнем подъезде кто-то другой бьет мать собственных детей. Кто-то горбатится на паре-тройке работ одновременно, не умея и не имея другой возможности. А потом может обнаружить у себя сифилис, ни разу не изменив. Кто-то выходит ночью в темноту переулков, старательно ища себе жертву.
В окружающем нас с вами мире горько судачат о потерях в Великой войне, о подвиге народа, о жертвенности, о разрушенных жизнях, о сожженных судьбах, о… да вы и сами знаете. И терпеливо, как падальщики, ждут срока оставшихся в живых победителей, напоследок швыряя милостыню уже сотням, а не тысячам, и уж точно не миллионам из них. Старики, прошедшие половину Европы, умирают, не получив ничего. Единицы из них до сих пор прячут подмышкой татуировку с группой крови.
Рядом с каждым из нас, постоянно, изо дня в день, долдонят о падении нравственности, о гомосеках и педофилии, о танцующих дурах и пьяных священниках, о том, как Собчак отвратительно кривляется на экране, а Мартиросян снимает на мобильник высших лиц государства на отдыхе. И молчат о нормальном пособии для матерей, об отсутствии детских садов, о пивных ларьках на каждом шагу. И ни слова не говорят о найденной на холодной осенней земле страшной икебаны из пропавшего у супермаркета грудничка.
Кто-то ищет красивые запонки или редкое издание второго «Ведьмака», или нож Боуи, или последний выпуск журнала «Корабль военного флота ее Величества «Баунти», или бутылку настоящего кальвадоса для своего мужчины. А кто-то стоит в несуществующих пробках, корректирует откорректированные ногти, забирает из детского сада забранного несколько часов назад мамой ребенка, и громко говорит об этом в мобильный. А потом возвращается к подругам и мартини, к прерванному минету или ритуальному закланию черного барана.
На планете ежедневно убивают тысячи людей во имя торжества неведомого зверя демократии и радостно захватывают нефтяные скважины. Ежечасно сильные бьют слабых, а честные пресмыкаются перед хитрыми. Это наша с вами жизнь, и дерьмеца в ней с избытком. Но нет ничего хуже одинокого ребенка. Даже если ребенок совсем недавно уже вовсю пялился на сиськи собственной вожатой.

– К сожалению, травма оказалась слишком серьезной. Да-да, наложило отпечаток и происшествие в ДОЛе. Нет-нет, картина чрезвычайно прозрачная и следует говорить о серьезном лечении. Ну, поймите правильно, о каких живых покойниках можно говорить серьезно? Сами виноваты, гос-по-да родители, сами. Видеомагнитофон не стоило покупать, и кассеты бы проверяли. Что? Я психиатр с опытом работы… да что вы? Товарищ прапорщик, проводите граждан. Все необходимые документы вам выдадут там, где и положено. Да хоть Черномордину пишите…

Если бы семья у нас была бы неблагополучной, шансов стало бы чуть больше. Но в итоге все равно пришлось бы оказаться в Институте. Мальчишке двенадцати лет сбежать от них? Не смешите мой пупок. Неделей раньше или позже, но все равно. Попадешься. Мне бегать не пришлось…
– Лежать!!! Руки показал! За голову, лицо поднять! Не лезь, Юрченко! Пасть оскалил! Оскалил, сука, я сказал, до коренных чтоб мне все показал!.. Да, взяли, живой. Да хер знает, лет тринадцать максимум. Паковать? Пакуем. Все, пацаны, вяжите щенка. Вертушка на подлете? Хорошо. Да, все сжечь, Юрченко, ничего не оставлять. Да, штук десять, помладше. И.. вон ту вожатую, или кто она там. Сиськи кл-е-е-е-вые…
Твою мать! Отставить огонь!!! …мать… в рот те… н-а-а… Юрченко, дебилоид, я ж тебе говорил. Автомат на землю, боец, стреляю сразу! И не ори, скотина, думать надо было, как к таким подходить. Спеленали? Идет вертушка?
Шприцы пакистанские захватили? Труповозка где? Хорошо, укладывайте обезьян вот здесь. Да, попытка захвата заложников и прочее. Демьянов, ты помалкивай, это не твое дело, думать. Твое дело стрелять и кости ломать, охуярок. Все, пришла вертушка? Грузить обоих. Телевизионщики едут? И правильно. Крови добавьте, не жалейте, лейте и все тут. И так хватает? Ага… Демьянов, раз ты такой умный, говно вон там счисти. А то не очень живописно смотрится. Сколько еще живых осталось?

Помните, рассказывал про свой страх? Так вот… в Институте мне сразу стало страшно. Через две недели стало очень страшно. Через месяц ужас окутал меня с ног до головы.
Зачем я был им нужен? Не знаю.
Зачем надо было устраивать происходящее? Тем более.
Думать о холодном расчете и наблюдениях за мной, как за крысой, мне не хотелось. Да тогда и в голову бы не пришло.
Она пришла к двери моей клетушки ночью. Коридора я ни разу не видел, запертый в крохотной конуре с одним окошком под потолком и стеклом в самой двери. Толстенная, стальная, герметичная. Голос проходил через прорези под окошечком для наблюдения. Для чего их сделали?
– Подойди, подойди ко мне, Вадик, впусти, ну же…
Я плакал. Просил не скрестись в дверь. Смотрел на ручку и ключ, издевательски блестевший в отсветах фонарей. Звал дежурных. Звал маму. Смотрел на ключ, слушал ее голос. Звал папу. Звал Господа Бога. Никто из них так и не пришел. Она просила впустить, ключ притягательно отражал блики. На третью ночь пытки в гости заявился Семеныч. Деньги открывают любые двери. Сталь и свинец порой лучше. Вместе с подкупом санитара и пристреленными охранниками, они просто-напросто сила.
Коридор оказался таким же, как в любой больнице. Стену у моей двери украшали темные потеки. От лица моей прекрасной первой влюбленности ничего не осталось. Семеныч, дымя самокруткой, подмигнул, заряжая дробовик патронами жакана. Тогда он еще был молод, и смотрел на мир весело. Он увел меня в новую жизнь.
Не стоит считать нас земным воплощением воинства архангела и архистратига Михаила, воюющим с армией Преисподней. Мы не ангелы, мы не мстители, мы не госструктура. Наши одежды не сияют белизной, наши души не чисты, а поступки подчас страшны и некрасивы. Догадываюсь о поддержке кого-то очень важного, и даже лелею мечту об этом. Когда в очередной раз заметаю следы после чего-то серьезного. Делать это приходится регулярно. К сожалению.
Институт знает про нас. Мы знаем про него. Они презирают и опасаются нас, мы ненавидим и боимся их. Институт таит в себе очень плотный и угольно-черный Мрак, пропитанный кровью от фундамента до кровельных перекрытий. Иногда мы убиваем друг друга. Иногда они просто охотятся на нас так же, как одновременно охотятся на тварей.
Нас немного. Каждый в свое время найден кем-то из десяти комиссаров, вытащен из нормальной жизни и не знает другого мира. Через одного – единственные выжившие среди безумных мясорубок, возникающих все чаще. Через одну – прошедшие через жертвенный алтарь и после него тут же, как можно быстрее, самостоятельно теряющие девственность. Все, от ребенка до старика, осознающие странную и страшную правду о мире вокруг. О том, что порой жизнь намного страшнее самого ужасного фильма ужасов.
Любой из моих товарищей легко отыщет в толпе неофита. Глаза и движения, говорящие сами за себя. Страх, боль, неверие, сомнения в собственной нормальности, замешанные в ядреный коктейль, выдают потенциального кандидата с головой. И не только нам. Проводники тоже наблюдательны.
Кто они? Люди, сознательно ведущие в наш с вами мир Мрак. Желающие стать аристократами среди стада плебса. Даже если плебс имеет привычку закусывать человечиной. Или еще по каким-то причинам. Тут уж кому как.
Двадцать с небольшим лет назад, сразу с развалом огромной красной империи, началась невидимая война. Здесь и у нас. Хаос, разруха и прочие милые составляющие, давшие первым росткам тьмы возможность вырасти. А Мрак никогда не упустит такой возможности. Я не знаю, что происходит за границей. Скажу больше, оно мне неинтересно. Точно известно одно: с каждым годом тех, кто ждет ночи и свежей плоти, на улицах все больше. Но войну мы пока не проиграли. Пока еще – не проиграли.

Глава десятая: все ночные кошмары длинны

Мальчишка пробежал назад еще раз. Так и носился, хохоча наполовину беззубым ртом и размахивая шариком. Так себе, шарик, если разбираться. Промоутеры дали, с какой-то коровой в чепце. Совершенно идиотская рекламная компания. Корова, чепец, глаза с ресницами и все такое. Хорошее молоко рекламировать не надо. Оно не стоит по месяцу, трем, полугоду в холодильнике или просто в тени на дальней полке кухонного шкафчика. И не рекламируют криво сделанной картинкой с антропоморфной коровой.
Корова ему не нравилась от слова «совсем». Больно уж напоминала лесобабу. Встреченные три раза Другие выглядели для умеющих видеть именно так. Ну, почти. Злее и страшнее. Лесобабы если и улыбались, то лишь для виду.
Расслабься, дружок, раз уж потерялся и забрел так далеко. Отдохни, мы с сестрами живем тут давно, дорогу покажем. Отдохни, сядь, поешь. Конечно, все как в сказке. Напоим, накормим, спать уложим… ох и давно мы тут втроем. Может, с нами приляжешь…. Кричи. Кричи громче, еще, ори, зови на помощь. Страшно… Еще бы не страшно.
Тогда пришлось пользоваться самым обычным стареньким АКМ-ом. Против Других калибр семь-шестьдесят два идет как нельзя лучше. Особенно, если поколдовать с боеприпасами. Когда в твою нечеловеческую плоть впиваются, распускаясь свинцовыми розами разрывные пули… далеко не убежишь. Когда, яростно дрожа, автомат Калашникова модернизированный выплевывает свои сто выстрелов в минуту, хочется оказаться подальше.
Горбатым волосатым существам, с вытянутыми лошадиными мордами и кривыми редкими зубами не повезло. Жаль, потерявшиеся парнишки попались им раньше. Две головы, с раскрытыми и в смерти ртами, перекошенными в диком крике, ждали его на частоколе. Обезумевшие от крови Другие не прятались. Не слышали ничего, опьяненные свалившимся счастьем.
Лесобабы жили глубоко в тайге, сонно ворохавшейся от ледяных ветров, дувших с Арктики. Здесь, на самом краю пермских бескрайних просторов, он их отыскал. Но опоздал.
Последний из туристов доживал свое, болтаясь вниз головой в шалаше-чуме, обтянутом кожей. Человеческой, грубо выделанной и старой. Полог пятнали разноцветные куски, нашиваемые поверх истончавшихся. Лесобабы жили долго, куда дольше, чем думалось пославшим его.
С парня, завывая слова посмертия, уже срезали кожу. Ослабевший, он все же дергался, дико вереща. Сплошь покрытый засохшей кровью, текшей вниз в аккуратно подставленное долбленное корыто. Запах, густо-медно-карамельный, плыл над парившей росой зеленью. Травы рядом с лесобабами росли всегда хорошо. По ним то, странно разросшимся под лесным пологом, он их и нашел.
Чуть позже запах крови смешался со сгоревшим порохом. Еще позднее дым перекрыл все. Кроме вони сгорающего чужого мяса.

Мальчишка, размахивающий шариком, упал и заплакал. Испуганно смотрел на разбитую ладошку и знай себе кривил губы-пельмешки, всхлипывая носом. А шарик лопнул. Горя стало еще больше.
Вот только у маленьких людей все куда проще. Хватило мамы, красивой, чуть полненькой и милой. Та тут же придумала какие-то самые-пресамые нужные слова, погладила, прижала, расцеловала, извлекла откуда-то салфетку, воду и… Сотворила самое обычное чудо. Разбила безысходное горе-беду в хлам своей улыбкой и любовью, так и светящейся в глазах.
Кому-то для счастья явно нужен собственный остров, выдуманная любовь и много денег. Кому-то достаточно мамы рядом. Незамысловато и просто. Как и всегда, впрочем.
Он улыбнулся, глядя на них. И замер, глядя на маленькую черную кошечку, египетской статуэткой сидящей чуть поодаль. У газетного ларька, так тихо и незаметно. Обычный, понимаешь, котенок-подросток. Тонкий, ледащий, с узеньким хвостиком и слишком большими ушами. Только котенок-то явно непростой. Вернее, кошечка. Ее прямо по мордочке видно.
Спустя пару секунд черное блестящее пятнышко закрыла гурьба шатающихся подростков. И потом ее не оказалось. Только вот осадок остался. Такие котятки просто сами по себе не появляются.
– Ты что? – поинтересовалась Маша, до сих пор сидевшая молча и лениво ковыряющая вилкой какой-то то ли штрудель, то ли рулет. – Пугаешь иногда. Замираешь с совершенно дебильноватым видом.
Он не ответил. Толку объяснять что-то, когда ничего и никого не покажешь?
За окном закрапал дождь. Именно закрапал, раскочегариваясь и явно предупреждая. Да-да, именно так, а через несколько минут назад с неба полило как из ведра. По блестящему серому тротуару, покрытому ущельями и кратерами трещин, выбоин и ямок торопливо побежали не успевшие укрыться люди. Подошвы туфлей, ботинок, сапог и прочей обуви, модельной, и не очень, разбивали на миллионы бриллиантовых капель молодые зеркала луж и лужиц. Небо, серой пеленой нависшее над городом, хмурилось, глядя вниз, и продолжало поливать.
Он сидел на мягком, обтянутом красным рубчатым бархатом, диванчике в кофейне «Шугар», пил чёрный и густой по-венски. Маша все также лениво и задумчиво превращала штрудель во что-то непотребное. Семеныч, развалившийся напротив, курил пахнувший яблоками и разбитыми мечтами кальян. Мечты Семеныча, совершенно не скрываемые, плавали вокруг чешского пива, упущенного из-за надвигающегося рандеву с Другими.
Да и сложно скрывать мысли, если ты сканнер. Любое действие рождает противодействие. На любой хитрый анус найдется член с винтом. У Других, из века в век, рождались колдуны, ведьмы и ведуньи. У Мрака служат Проводники. Среди странного и очень редко встречающегося настоящего Бродячего народа имеются видящие, гадалки. А вот у них, тех, что сторожат людской мир и охотятся на его врагов, есть сканнеры.
Он не любил их, особенно сильных. А Семеныч оказался именно таким. Только разобравшись с этим, понял: почему что-то так сильно давило в первую встречу. Умелец, обладающий даром ловить чужие мысли, всегда опасен. Порой, как сейчас, опасен нескрываемыми собственными. Не обладающий механикой защиты, оказавшись с грустившим Семенычем, неожиданно из радостно смеющегося весельчака быстро створаживался в законченного плаксу.
Но сейчас защищаться не хотелось. С Семенычем оказалось интересно. И позволяло скоротать время до появления Пастушьей звезды. Планеты Венеры, появляющейся на небосводе первой.
Семеныч смотрел за окно, улавливая краешки чужих мыслей, грустил и предавался меланхолии. Хотя снаружи это было незаметно. Для всех окружающих сегодня вечером здоровяк выглядел натуральным бруталом, не скрывающим этого.
Серые армейские брюки на широких подтяжках, чёрный свитер с горлом и высокие тяжёлые ботинки. Даже голова, раньше скрытая бейсболкой с буквами КС, оказалась лысо-блестящей, с чёрным пауком тату и жёсткой щёткой оставленных волос. Всем видом Семеныч так и говорил: да, я оригинал и самодур, причем здоровенный. А таких, как и во все времена, уважали, опасались и, чего уж там правду скрывать, откровенно боялись. В том смысле, что самые обычные горожане, полностью забившие оба зала кофейни.
Кофейню выбрали не случайно. Близко от бассейна ЦСК ВВС, где их и должны ждать Другие. Да и нравилась она, как оказалось, Семенычу. И бывал тот здесь частенько. Расслаблялся так, как не смог бы никто другой на его месте. Играл в игру-угадайку, смотря за людьми и распутывая клубки нитей, уложенных ими в тесное плетение защитных коконов вокруг себя самих. Простые и понятные люди здесь встречались нечасто. Заведение не из дешевых.
Но сегодня Семенычу выпало нарушить привычный режим. И он грустил, пыхтя кальяном и попивая что-то очень сладкое, за полметра пахнущее ванилью, сливками и мороженым.
Понять здоровенного бородача оказалось делом простым. Чего тут не понять-то? Ему хотелось отдохнуть, побыть одному, поесть и попить чего-то вкусного, поразмышлять о жизни и пожалеть себя любимого. Как и любому человеку, пусть даже и знающему о Другой стороне. Или даже, зная о ней, сильнее. Накатывало порой, что и говорить. Накрывало сверху рваным лоскутным одеялом, лишь чуть пропуская через прорехи немного света. Работа, черти её подери…
– Официант! – Семеныч повернулся в сторону ближайшего паренька, пробегавшего мимо. – Ещё кофе. Да живо, а то рассержусь!
– Ты и так жирный, давление шалит… – Маша, отставившая многострадальный штрудель, занялась телефоном. – Куда тебе еще?
– Мое дело, – буркнул Семеныч, отхлебнув сахарно-приторного пойла.
Забулькал кальяном, выдохнув струйки дыма через ноздри. И хищно огляделся вокруг, чуть задерживаясь темными глазами на соседях.
Вот теперь стало интересно. Даже очень. Он прямо почувствовал, как бородачу становится совсем скучно и тот решил немного поразвлечься. Так, для разминки, не больше.
Семеныч окутался запахами яблока и потерянного вечера, сильнее откинулся на низкую спинку диванчика. Еле слышно брякнуло детской погремушкой. Из кармана брюк появились чётки. Пирамидки и кубы с острыми гранями, шары и веретёнца с плавными боками. Такие ему уже доводилось у коллег Семеныча, порой встреченных то тут, то там. Не игрушка, а верные друзья и помощники, приходящие на выручку в минуты, когда не хочется серьёзно «настраиваться». Тратить себя и Дар для простейшей игры сканнеру не хотелось. Зачем?..
– Мы долго будем ждать свой чай, а? – Блондинка за соседним столиком картинно трепыхнула давно не модными не-родными ресницами, сморщив гладкий узкий лобик. – Эй, молодой человек…
Семеныч ухмыльнулся, уставившись на нее. Маша, вздохнув, выпустила поверх свитерка серебряную цепочку с простеньким камешком. Разве только камешек не с берегов реки. А привезен откуда-то с Урала, где еще можно найти старые жертвенники, пропитанные спящей силой чьей-то веры, канувшей в небытие.
Все правильно, защита с помощью материального проще и кажется сильнее. Он сам не спешил закрываться, всегда интересуясь умением, не данным ему. Страшным и странным даром, позволявшим узнавать самое скрытое и тайное. А Семеныч, судя по всему, владел им основательно. Отказываться от такого не хотелось. Тем более, бородач уже начал плести невидимые силки, набрасывая их на первые мишени.
Три практически одинаковых особы, подсевшие напротив совсем недавно, идеальны для разогрева. Милые очаровашки, безумно красиво и глупо хлопающие глазками. Девы, наверняка, стоили очень дорого. Слишком идеально-округлы груди в низких вырезах брендовых блузок. Чересчур правильны очаровательные носики и роскошно-длинные волосы. Разрез глаз, форма припухлых губ… да он голову даст на отсечение, что хирург у них один.
– Встаньте дети, встаньте в круг. – Семеныч усмехнулся. – Знакомьтесь, пластический хирург. Угу.
– Завидуешь… – протянула Маша, оглянувшись на дев. – Тебе такие не светят.
– Тьфу ты, зараза.
Вмешиваться в их спор не стоило. Эти двое друг друга любили. Совершенно по-дружески. Невозможно и нелепо. Как дядя любит племянницу, как студент любит соседку-подростка, с которой когда-то оставался и возился совсем маленькой.
Рядом с искусственными красотками, весь заваленный цветастыми пакетами из магазинов, сидел молчаливый и хмурый индивидуум. Серьезный, собранный, молчаливый и внимательный.
И если девочки, натурально, дуры набитые, мнящие себя кем-то, кем не являлись, то как минимум у одной весьма умный «папочка». Индивидуум, сидевший неподвижно как столб, был серьезен, как и полагается не просто водителю.
Да и ладно, подумалось ему. Какая в пень разница до матрешек, зашедших пусть и в хорошую, но явно не их полёта кофейню. Хочется девочкам приключений на свои аккуратные и правильно-соблазнительной формы задки, так пусть и ищут. Только вот как быть с индивидуумом, интересно?..
Семеныч покосился на него, явно прочитав, широко ухмыльнулся и начал «разминку». Паутина сканнера, наброшенная на соседок, чуть коснулась и его, позволив увидеть. Та самая блондинка, требовавшая чаю, оказалась первой…
А нет в ней ничего интересного, как оказалось… Так, всего понемножку. Набор стандартных жадных желаний, связанных со шмотками, поездками не для всех, беспокойства за внешность и внимание не-мужа. Несколько воспоминаний о сексе с собственным бывшим одноклассником, тайно и наспех, в каких-то чуть ли не хостелах на Безымянке. Чуть детства и юности, старательно задвинутых на задний двор памяти. Конечно, что там в них? Металл, заводской район «Металлург», рыхлый панельный дом, школа с охранником и кроссвордами в вестибюле, родители и двое младших братьев, с самого малолетства подавшихся в гопники. Ну да, содержанкой всё же интереснее.
А что там девочка беспокоится? М-мм… всё ясно. Ну, а что ты, милая, хотела, делая аборт в дешевой частной как-бы «клинике»? Молодость и красота требует жертв, ты ведь знала про это. Всё верно, скоро «папочка» захочет курносого карапуза, так забавно дрыгающего ручками и ножками. А не выйдет… Беда.
Он оторвался от её мыслей, таких тревожных и темных. Семеныч, покачав головой, отпустил девчонку, неожиданно уставившуюся в пустоту красивыми зеленоватыми глазами. Подруги, что-то там обсуждая, что-то важное, вроде новой коллекции от… от кого-то там, внимания на нее не обращали. Бородач отхлебнул кофе и жадно затянулся кальяном, хрустнул пальцами.
Он давно стал циником. Так же, как и Семеныч, и так же, как становилась Маша. По-другому в их деле никак. Но человеческую душу выгнать никогда не получится. Никогда. Если, конечно, она была. Как в этой девчонке было…
Было, было в ней всё же что-то. То ли запоздавшая жалость по потерянному материнству, то ли воспоминание о красном медведе, которого подарили на Новый Год родители. Какой медведь, из-за чего так чётко он всплыл в её памяти?!! Семеныч не задумывался, он продолжал разогреваться. А ему оставалось только ловить разлетающуюся ментальную паутину.
Совсем молодой парень, сидевший в тесной компании напротив. Он привлёк внимание только тем, что очень уж откровенно начал заглядываться на идеальных блондинок. Ничего выделяющегося: серый деловой костюм, полураспущенный узел галстука, значок какой-то компании. Сидел среди таких же, как и он, молодых, модно-деловых и завышено-самоуверенных. И что там, внутри?
Всё стандартно. Из небольшого городка в области, приехавший после школы и для начала ставший в городе обычным студентом. Вместо учёбы – клубы, бары, тусовки, вечеринки. Оплачивающие долги родители надувались от гордости перед соседями и регулярно плевали на него. Не до конца, родная кровинушка и все такое. Помогли устроиться на работу в «нефтянку». Тут и рос потихоньку, подсиживая коллег, подлизывая кому, где и что нужно, задирая нос перед обычными серыми сослуживцами. Но сколько гонору, сколько апломба?!!
Семеныч поморщился, в очередной раз окунувшись в мысли стандартного слизняка, имеющего диплом и не имеющего знаний с опытом, считающего себя городским хищником и пускающим слюни от вида не своей груди сивой мымры напротив. А с виду такой весь из себя положительный и сдержанный, аяяй… ну и мыслишки.
Стоит проучить?
– Может, не надо?
Семеныч повернулся, зыркнул горящими углями глаз. И ничего не сказал, вернувшись к паутине. Оставалось только следить дальше, лишь чутьем понимая происходящее. Даром он не обладал никогда. А тот, что имел… не помогал в таких случаях.
Семеныч подумал и… Ну точно, вон оно как. Как будто чуть щёлкнул незаметным для окружающих рычажком в живом процессоре модно-делового. Через какое-то время сдерживающий страх внутреннего барьера рухнет, и он полезет к девочкам. И нарвётся на хмурого индивидуума. Останется относительно целым и без серьезных переломов, так его счастье. Скорее всего, что останется, только вряд ли будет таким же самоуверенным потом.
И Семенычу явно нестыдно. А за что? Просто человек, не видевший жизни сложностей и считающий всех вокруг должными, получит свою долю унижения и боли. И? Полноте, оно полезно. Возможно, его дружки, казавшиеся внутри близнецами, начнут думать головой, а не чем-нибудь другим. Глядишь, упадёт процент изнасилований. Из-за которых каждый месяц в участки загребают бродяг и хулиганьё, закрывая глаза купюрами, которые вытаскивают из кожаных бумажников вот такие вот ухари.
О, неужели что-то интересное? Хм…
А вот сейчас он напрягся, следуя за невидимыми нитями, раскидываемыми Семенычем.
Девушка. Одетая нарочито безвкусно и вызывающе, стоявшая возле барной стойки. Что-то тянуло к ней сканнера, заставив уклониться от прощупывания улыбчивого отца небольшого семейства, у которого в голове давно созрел план по удобному уходу из семьи к молоденькой секретарше. И от гордо выпрямившегося солидного чиновника, наслаждающегося пирожным с вишенкой, а в голове рисующего забавные картинки с маленькой попкой десятилетней девочки, сидевшей справа от отца-изменщика. И от ее сестренки думающей только о своей школьной подружке и ее парне. Ну, любовный треугольник, с кем не бывает?
Семеныч положил руки на стол и задумчиво уставился на неё, нисколько не смущаясь того, что кто-нибудь может обратить на это внимания. И пригласил охотника, уже все понявшего. Итак, что у нас тут?.. Совсем свежее воспоминание:
Красный и приглушённый свет в кабинете, обитом шёлком. Она сама, совершенно другая: красивая, с буйной гривой волос, громко и хрипло дышащая. Из одежды: пояс с чулками. Со стеком в руке, презрительно смотрящая на жирную волосатую тушу, прикованную наручниками к кованой спинке кровати. Ну и что?
Клинок холодил поясницу. Рукоять привычно шероховато коснулась ладони. Да, мать твою, неужели вот так нагло?!

Она улыбнулась и подмигнула, призывно глядя ему в глаза. Оставалось только встать и пойти навстречу. Раз уж зовет, понимая: никуда не деться именно вот этому человечку. Да…
– Привет…
О-о-о, какой голос. Такой бархатный, с легкой хрипотцой, обещающей все-все и даже больше. Действительно, как же еще добывать пропитание?
Правило первое: стригой кормится не там, где живет.
Правило второе: стригой живет двумя жизнями.
Правило третье: стригой всегда настороже.
Все верно, да. Если только не зарываться, не быть настоящим, старым стригоем. И понимать: кто, в конце концов, придет по твою душу. А эти, что любитель ковыряться в чужих мозгах, что супер-оперативница, проворонили под носом такое вот чудо. Или?..
– Я Влада.
Да ладно? Какие интересные имена выбирают современные упыри.
Он не представился. Сел за стул рядом, попросил воды. И взял ее ладонь в свою. Крепко, не вырваться. И совершенно не увидел страха в глазах. Только любопытство.
– Я знаю, кто ты.
Даже так?
– И кто?
Женщина, на глазах чуть поменявшись, улыбнулась. Сверкнула клыками, тут же спрятав их в челюсти. А вот теперь он поверил.
– Старшие назначили тебе встречу.
– И?
– Я хочу договориться раньше.
– О чем?
Стригой снова улыбнулась. У нее получалось так хорошо… Этого не отнять.
Легкий флёр флирта. Легкое касание сознания. Легкий намек. Блеск шальных глаз, полуулыбка, едва задравшаяся юбка, открывающая колено и чуть-чуть само бедро. Именно так, крайне просто, она находила себе еженедельную пищу. Никто и не пытался связать тоненькую красивую девушку, стоящую на самой границе с молодой женщиной, и исчезновения людей. Даже сейчас, не захоти показать недавнюю удачную охоту, могли и не обнаружить.
– Мне не хочется жить здесь вне безопасности и покоя.
– Предложение?
– Есть… Есть место, там спят коконы.
– Старшие расскажут. А услуги, которую хочешь, не будет. Кровопийцам не место среди живых.
Стригой закусила тонкую светлую губу. Взглянула с… жалостью, как на глупого ребенка.
– Старшие не покажут всего. Им не надо вашей помощи во всем. Мрак дает силу не только своим детям. А живые… Их много. Я не пложу себе подобных. Мне нравится одиночество.
Он помолчал. Почему-то казалось, что стригой не врет.
– Где мне тебя найти?
Квадратный листок для записей нашелся у бармена. Вместе с ручкой. Адрес и телефон легли в память сами собой. А листок сгорел в пепельнице.
– Я знаю, тебе можно доверять. – женщина с темными алчными глазами встала. – И знаю не только это.
– Завтра вечером. Зайду до сумерек.
– Конечно, до сумерек. Квартиру увидишь сразу.
Он вернулся к своим.
Маша нахмурилась:
– Это что такое сейчас произошло?
– Переговоры. Нам не пора?
– Пора… – крякнул Семеныч. – Переговоры… Ничего не хочешь рассказать?
– Нечего пока рассказывать. Только догадки и намеки. Да и…
– Меньше знаешь, лучше спишь?
Он не ответил. Зачем, когда все и всё понимают?

Смеркалось. Фонтан чуть светился и пел невдалеке. Еще немного дождя даже и не намечалось. Троица перешла проезжую часть, помахав лениво катящимся запоздавшим автомобилям. Зашуршала мокрая листва. Пахнуло рекой, темной лентой плывущей за ограждениями. Высился черным истуканом князь, держащий хоругвь.
Музыка мурлыкала впереди. Фонтан, вроде бы уже закрытый к осени, вдруг еще раз прощался с горожанами, отбыв свое летнее теплое время. Последние аккорды созвали последний ажиотаж. Старшие Других выбрали место и время идеально.
– Вот потом и думай, – Маша сплюнула, – кто у них в городской администрации?
Верный вывод, он не смог не согласиться. Хотя… совпадение, ворожба, мало ли?
Люди стояли, ходили и сидели повсюду. Не просто сколько-то десятков. Сотни две-три, не меньше. Сложно ли затеряться в такой, казалось бы, небольшой толпе? Да нет, умеючи как раз и просто. А опыта скрываться у Других всегда хватало.
Несколько детишек, не обращая внимания на полыхающий всеми переливами красного и зеленого у фонтана, с гиканьем носились взад-вперед. Брызгали, как водится, грязной водой луж, намеренно пробегая прямо по ним. Но никто не ругался. Даже пара совсем уж стареньких бабушек, коим просто полагается ворчать, смотрели молча, подперев подбородки кулачками.
– Спокойно как. – Семеныч нахмурился. – Не просто так.
– Да.
Он чувствовал тишину не хуже сканнера. Наброшенную на людей кисею спокойствия. Умело сплетенную сеть заклинания. Да, их уже ждали. Где? Подальше от людей, конечно, раз уж прятаться не стоило. Так контролируя пару сотен человек – кого опасаться? Сильная ведьма ходила в Старших, ничего не скажешь.
Другие стояли поодаль, почти у самой воды, на последней линии набережной. Просто стояли и смотрели на людей, ищущих с ними встречи.
Божедом, элегантный, в светлом пальто, шерстяном костюме, с зонтом и в перчатках из кожи. И даже в очках с тонкой оправой. Непонятного возраста мужчина с достатком и положением. Глядя на него хотелось поспорить о платке, обязательно чуть торчавшем из нагрудного кармана пиджака. Само собой, одежду Другой не покупал. Пошито и, скорее всего, не людьми.
Ведьма смотрела строго. Очки куда больше пошли бы ей, особенно в стальной острой оправе. Хищный тонкий нос, прямые жесткие брови, светлые волосы, собранные пучком на затылке. Длинная кожаная куртка, высокие сапоги. Ни дать, ни взять – директор хорошей дорогой школы, решившая на выходных побыть в роли Госпожи.
Подгорник вписывался в их компанию с трудом. Широкий, приземистый, обросший густопсовой смоляной бородой, с носом картошкой и длинным толстыми руками. Мускулы на них чуть не рвали плотную ткань куртки-милитари. А еще Другой так и сверлил глазами Семеныча, смахивающего на него как брат-близнец. Не однояйцевый, само собой.
– Доброй ночи, – поздоровалась ведьма, – если можно так сказать.
Да… женщина права.
Ночь казалась доброй. И не была ею.
Он ощущал это. Снова, как два дня назад, только приехав в город. Вчера Маша и ее ребята смогли ослабить тьму, туго натянутую над двумя миллионами душ и тел, живущих под ней. Сегодня Мрак вернулся. Плел черные узлы, накидывал невидимые петли, гудящие от напряжения. Вздувался незаметными нарывами, грозившими прорваться.
Ведьма смотрела на него. Мудрыми страшными серыми глазами давно живущей и много видевшей. Глаза не экран, в них нельзя ничего прочесть. Читать можно только то, что глаза желают передать. Ее заставляли напрячься, ожидая чего-то плохого. Чего-то, ворочавшегося в глубокой темноте влажно перекатывающимися кольцами змеиного клубка, желающего только убивать.
– Вы вовремя. – ведьма кивнула. – Это хорошо.
Подгорник, достав смятую пачку сигарет, закурил. Воспользовавшись огоньком, вспыхнувшим на кончике пальца. Семеныч, достав сигариллу, воспользовался зажигалкой. Этим двоим явно хотелось что-то сказать. Друг другу, ведь мужчинам всегда есть что сказать. Если они мужчины, конечно.
– Что хотели предложить?
Он посмотрел на ведьму. Божедом саркастично кривил губы, не вступая в разговор. Подгорник, заметно злясь, буравил глазенками Семеныча.
– Есть пара мест… под городом. Думаю, стоит проверить. Дадим провожатых, поможем пройти где особенно сложно.
– Условия сделки? – Маша недоверчиво наклонила голову набок. – В чем подвох?
– Никакого подвоха. – Улыбнулся ей до сих пор молчавший божедом. И облизнул свой частокол. – Знак добрых намерений.
Лицо у Маши не дрогнуло. Хотя явно хотелось. Оскал Другого каждый раз смотрелся как в первый. Пугающе, до жути страшно. Но оперативница справилась.
– Не врешь?
Божедом пожал плечами. Стянул перчатку, плюнул на ладонь, протягивая.
– Чтобы мне в святой земле лежать.
Маша протянула руку, пришлось ее останавливать. Молода еще, с этим сделку заключать.
Рукопожатие скрепило договор. Глаза в глаза, глядя в матовые бездонные провалы Другого. Слова сказаны и услышаны. Нарушь их и никто не придет тебе на помощь.
– Завтра у бункера. В два часа. – глухо прогудел подгорник. – Тебя особенно ждать буду.
Семеныч, которого готовились особенно ждать, ухмыльнулся. На такие усмешки стоило отвечать ударом по щам. Подгорник сдержался. Сплюнул, чуть не попав на носок семенычевского ботинка. Развернулся и пошел за божедомом. Ведьма задержалась.
Смотрела, чуть прищурившись и потирая висок. Все ждали чего-то важного.
– Ты знаешь свою судьбу?
Он кивнул.
– Давно.
Ведьма кивнула в ответ. Понимающе и слегка с сожалением.
– Если захочешь, ты знаешь, как ее избежать. Если нужно, найдешь меня. Я не прячусь.
Он поблагодарил. Менять судьбу, сплетенную далеко позади, не собирался. Ведьма напоследок бросила взгляд на Машу и пошла за своими.
– И все? – Маша повернулась к нему. – Вот это и все?
Семеныч хрюкнул от удовольствия.
– А тебе чего нужно? Журналистов и пресс-конференции в мягких креслах и за столом?
– Ну…
Вот так, да. Сидели, ждали, получили пятиминутный разговор. Он не удивлялся. А Маша… Маша привыкнет.
– Пойду пройдусь.
– Что? – Семеныч покосился на него. – Зачем?
– Поработаю. Не надо следить за мной. Машенька, ты сегодня где ночуешь?
Маша фыркнула.
– Не у тебя. Ты…
– Оставайся там. Меня не жди. Могу под утро прийти. Сегодня и впрямь хорошая ночь.
Он ушел быстро. Нырнул в толпу, просто и знакомо. И пропал из виду.

Глава одиннадцатая: где бы он не скитался

Город засыпал. Укладывался в плотную светлую перину смога и тумана, опустившегося за последний час. Кутался в невесомое покрывало вновь заморосившего дождя. Слушал колыбельную разошедшегося ветра, воющего через щели и открытые окна-форточки. Моргал затухающими глазами домов и квартир.
Ночь попалась доброй. Ведьма не обманула. За два часа, проведенные в старом городе, путанице его дряхлых дворов и открытых прямых улиц, не встретил ни одного объекта. Мрак, не ушедший, а лишь затаившийся, прятал своих детей. Не давал ни единой зацепки.
Таких ночей случалось куда больше, чем удачных. Тех, когда черная мертвая кровь разлеталась по сторонам под ударами клинков. Тех, где заново родившееся зло корчилось, не желая покидать поднятое Проводником холодное тело.
Кофе он купил в открытом Макдаке, ярко переливающемся светом на крохотной площади. Кивнул двум Другим, совсем молоденьким квартирникам, лихо уплетающим картошку с сырным соусом. Поставил два стакана в прямоугольник подставки. Третий взял в руки и вернулся в морось и резкие сабельные выпады ветра.
Адрес запомнил хорошо. Дом, высоченную громаду из кирпича, нависающую на площадью Куйбышева, отыскал быстро. Дождаться собачников, выводящих питомцев, получилось куда дольше. Но внутрь попал без проблем. Консьержка, читавшая пухлую Донцову, даже не повернула головы.
Дверь открылась с третьего звонка.
Стригой, одетая для работы, недоверчиво покачала головой.
– Ты мне будешь должен. Договорились же на завтра?
Он кивнул.
– Посиди вон там.
«Вон там» оказалось туалетом для гостей. Прихлебывая кофе и сидя на унитазе, полистал Кинга. «Жребий». Старенький роман ему нравился. Было в нем что-то… настоящее. Хотя и наворотил автор кое-где так, что впору охать.
Дверь хлопнула слишком громко. Стригой показывала неудовольствие и заявляла про уход клиента. Но отрываться от Кинга не хотелось. Возможно, виной оказалось тепло. И усталость.
– Ты нахал, – проинформировала нечисть, встав в открытой двери и приняв позу, чересчур красивую для обычной. – Осознаешь?
Он хмыкнул. Покосился на сильную стройную ногу, ее компаньонку и остальное, прикрытое невесомо-прозрачным, неожиданно сменившим кожу и заклепки с проволокой.
– Типа честь оказал, заявившись вот так, без приглашения?
– Ты звала.
– Завтра звала. Сегодня работала, поужинать хотела…
Он вздохнул. Нечисть была опытной, но явно заигрывалась. Так и строила из себя обычную кокетку.
– Ты ела почти неделю назад, но сил тебе хватит. Впереди настоящее кормление.
– И что?!
Пожал плечами, охватив взглядом темные большие круги, просвечивающие на нагло смотрящих на него грудках.
– Тогда ты такой красивой вряд ли будешь. А вот очень страшной – наверняка. Тот, ушедший, твой постоянный корм?
Стригой оскалилась, не на шутку разозлившись.
– Вот это уже похоже на правду. Кофе принес. Будешь?
Нечисть сдунула прядь, упавшую на глаза. Совершенно обычно и так по-женски.
– Буду. Есть хочешь?
Есть… Не отказался бы.
– Пошли, охотник. Сделаю тебе не охотничью яичницу с совершенно домашним беконом. А ты расскажешь – чего приперся.
Уже когда перед ним появилась еда, стригой, явно нервничающая, наконец-то спросила:
– Почему ты меня не опасаешься?
Ответ лег на стол тяжело. Блеснул серебром узора.
– Ты…
– Я пришел к тебе поговорить. Извини, если отвлек.
– Не за что.
Он покрутил вилку.
– Вкусно. А вот теперь…

Свет падал в спальню как нужно. Через полураскрытые жалюзи, полосами, чередуясь с мягкой темнотой. Жемчужно-серебристый, отдающий неживыми голубыми оттенками. То, что надо. Для такого-то разговора – самое оно то.
Почему он не опасался стригоя? Да все просто: был сильнее. Это знала она, и знал он сам. Только вот… не говори гоп, пока не перепрыгнул. Но как еда вряд ли был нужен. Того, что стригой брала с постоянных… гостей, хватало надолго. Это знал точно. А еще… кое-что долго живущая женщина поняла. И даже успела испугаться. Страх возник сразу. Тонкой струйкой протек к нему, впитываясь в обоняние и ощущения. Но спросить ничего не спросила. Просто поняла.
Переодеться так и не переоделась. Сидела на кровати, обхватив колени руками и смотрела куда-то на стену. За окном снова шумел дождь, капли били по стеклу, расплывались в узорах. Линии стекали по светлой стене, превращались в ручейки.
– Меня зовут Ирина. Не Влада.
Он кивнул головой. Закинул подушку за голову, лег удобнее.
– Ты никогда не называешь своего имени, знаю.
Знает. Надо же.
– Когда ты убиваешь таких же, как с…
Она замолчала, почувствовав его взгляд. Не задавай глупых вопросов и не получишь ненужных ответов. Даже если вопрос глуп только из-за своей ненужности.
– Ты предложила сделку.
– Да.
– Что именно?
Она шевельнулась, повернув голову. Уставилась глазами, казавшимися полными темноты. Опасная, красивая и… мертвая. Тяжело назвать жизнью имевшееся у Ирины.
– Ты не стал убивать меня только из-за нее…
Отвечать не стоило. Ответ был простым и понятным сразу. Да, только из-за сделки. Ни одной другой причины, дарившей ей будущее, не было. Никакого варианта. Это честно. Нелюди и нечисть могут жить среди людей. Но не те, кто пьет кровь постоянно. Такие, как женщина-стригой.
Забери… умершего и воскресшего у Мрака. Ответа можно и не дождаться.
Забери странную жизнь у нечисти. Ответ может стать сильнее.
Убивая лесовика, росомаху, водяника или упыря – всегда взвешивай за и против. Нечисть живет по своим собственным правилам. Истребить ее полностью не удавалось и раньше, в лучшие для такой охоты времена. Что говорить про сейчас?
Другие считают это разменом. Он считал это раковой метастазой. Убей стригоя – появится кто-то хуже. Но не убивать нельзя.
Сделка… Сделка лучше бездействия. Стригой уйдет, спрячется. Будет реже появляться в сумерках, будет меньше себе позволять. Но потом эта красивая Ирина осмелеет. Не сразу, через… с ее опытом где-то через месяц. Неопытные смелели куда дольше, совершенно идиотски полагая о собственном уме. Пересижу с полгода почти на сухом пайке, все уляжется, круги по кровавым лужам разбегутся совсем далеко. Ни один чертов охотник не найдет. Ну-ну.
Пьющие кровь всегда были ближе к Мраку. Это догма. Это не стоит оспаривать.
Остальные Другие могли быть какими угодно. От по-настоящему злобных тварей до мелких пакостников, не более. Они жили рядом с людьми, питаясь теплом их жизни, теплом их душ и, довольно часто, теплом их тел. Только что вскрытых и выпотрошенных. Пусть и не все.
Где бы не пришлось скитаться, все и всегда оказывалось одним и тем же. Оставь в покое развалюху на отшибе и в нее очень скоро набьются Другие. От похожих на двуногих котов домашних и до прибившихся лесных, больше смахивающих на пеньки с глазами. Запусти люди свой город, деревню или поселок, распусти грызунов, бродячих псов или людей-бродяг, скоро появятся те Другие, что опаснее. А уж когда и Веры не осталось в огромной стране, разбитой на пятнадцать отдельных кусков-огрызков, стало еще хуже. Он помнил. Да, он помнил.
Брат против того, кого вот-вот считал братом. Цвет глаз и разрез, оттенок кожи, рост и даже цвет волос. Не говоря о фамилии в паспорте. Брошенные старики, убежавшие дети, оставленные жены с грудниками, рушащиеся судьбы, заводы и корабли. Оставленные военные городки и столетия длиннейшего страшного пути целого народа. Сгнившие под дождем, снегом, ветром и зноем братские могилы и деревянные кресты, целые села и танковые полки. Прущие под остатками чернобыльских ядовитых ливней странные сорняки и горе напополам с бедой. Плач одного ребенка, сидящего над родителями, плавающими в крови где-то в Тирасполе, Ордженекидзе-абаде, Сержень-Юрте или где-то еще… Только одного такого плача хватало для Других.
Они выходили, сперва робко, потом смелея, становясь все более дерзкими. Не таились, шли уверенно и нагло. Из склепов Лавры города святого Петра, из известняковых пещер по-над рекой-матушкой, из бурелома и чащ тайги, из омутов и стремнин, из сердец заброшенных старосельских погостов. Отовсюду, дождавшись своего часа.
И рядом с ними, наливаясь густой багровой тьмой, шел Мрак.

– Эй… – стригой шевельнулась, глядя на него. – Что такое?
Свет отражался в ее глазах. Играл расплавленным серебром, переливался в глубине. Ха, это он знал. С этого у многих, встреченных на пути, начиналось знакомство с именно такими Другими.
Невыносимо-манящий блеск глаз, обещающий неизведанное, сильное, пробирающее только намеком. Попади под такой взгляд, окунись глубже, погрузись до самого дна, что не достать… и ты пропал, человечек. Теперь ты просто кусок мяса, так и истекающего кровью. И сам, как доверчивая телка, подставишь собственное горло под острые длинные клыки.
Ха… красиво-опасная Ирина оказалась куда смелее, чем думалось. Куда смелее. Или наглее.
Молния толстовки вжикнула. Стригой вдохнула воздух, еле слышно втянула по лисьи дернувшимся тонким носом. Чуть шевельнула пальцами, почти неуловимо царапнув шелк темными острыми ногтями.
Против натуры не пойдешь. Особенно если твой век еще не долог.
Толстовка жила у него давно. Надежная, серая, плотная. Пропахшая им самим, бензином, соляркой, табаком, костром, дождями, женщинами и дорогой. Мягкая настолько, что не шумела, когда снимаешь. Но слух у Другой не человеческий. Ирина уловила все. Ответила сразу же. Так, как привыкла давно и как умела. Как кошка, завидев мышь.
Потянулась вперед, еле-еле, крохотными миллиметрами, отмеченными лишь меняющимся светом, скользнувшим по ее плечам, лицу с серебряными глазами, напряженной груди, мягко выгибающейся спине, приоткрытым губам. Тем самым, обещающим все несбыточное, узким, темным, зовущим. Мелькнувшим жадным кончиком языка, пробежавшего по верхней медленно и так, что по его спине вниз пробежала дрожь. Дрожь, так и заставляющая следить за всеми движениями чертовых губ. И поблескивающим за ними сюрпризом.
Он помедлил, понимая, как и что придется делать. То, что не приходилось делать давно. Но что никогда не выветрится и не уйдет. Спасибо подарившим жизнь и цель, те постарались на славу. Толстовка чуть защекотала выбившейся ниткой, спускающейся по шее.
Стригой, плавная и опасная, стала чуть ближе. Свет мягко и нагло хватал ее кожу, перетекал по напряженной прячущейся стали нечеловеческих мышц, совершенно не казавшихся опасными. Обманчиво не казавшихся. Хотя в ней опаснее было другое. Исконное, настоящее мастерство ночных охотников. Растекающееся вокруг и нежно касающееся тоненькими лапками запахов, суливших и зовущих. Идущих прямо от широко раздвинувшихся сильных бедер, от блестящих даже в ночи тонких капель, медленно бегущих вниз по нежной и светящейся изнутри коже. Запах накатывал плавными волнами, набирающими силу и заставляющих не думать. Загоняющих внутрь рассудок, спускающих с привязи прячущееся и желающее самку животное.
Он хмыкнул, сбросив одежку одним движением. Кошка? Пусть так. Большая опаснейшая женщина-кошка и ее чертова убойная игра. Тогда ему выпала другая роль. Хренова зверолова, отлавливающего опасных и бешеных животных. Опытного зверолова. Все дело в точности. И скорости. И только потом – в силе. А сила бывает разная.
Руки – перед собой. Крестом Андрея. Чуть быстрее рванувшей вперед стригоя Ирины.
На руках, обтекая кресты, анкх и пентаграммы, плели пляску черно-белые змеи. Их хватило. Другая замерла прямо перед ним, сидевшим на ее кровати, в ее квартире и ее городе. Ведь змеи, пляшущие вязь танца, двигались. Пусть и видимые только застывшим на ее лице серебряным зеркалам. Этого хватило. Змеи извивались в такт дождю, отражавшемуся на стене напротив. И Другая, сама того не хотя, поймала ритм.
Вправо-влево, вправо-влево. На месте, чуть шевеля губами, поблескивающими от тихо впитывавшейся ядовитой слюны, выступившей ради него. Стригои старались не раздирать шею жертвы. Стригои старались быть нежными и аккуратными. Пока не входили в раж. Аппетит приходит во время жратвы.
Он выждал нужный момент. Тот, когда стригой застыла мраморной статуей, широко распахнутыми глазами глядя на него. Нет, не на него. На змей, танцевавших только для нее. И тогда начал задавать нужные вопросы. И получил все необходимые ответы. Совершенно не ощущая стыда. Заключая сделку с Другими стоит ждать обмана или не услышать все полностью. Так что вышло перестраховаться.
Все выходило, как и предполагалось. Старшие, само собой, честными не были. Хорошо. Кто предупрежден, тот вооружен.
– Спи, – он лег, надеясь хотя бы немного выспаться.
Не вышло. Кто знает, почему? Усталость, отсутствие привычки или сама ночь. Чем ближе Самайн, тем сильнее Другие.
Ирина заговорила. Мягко и настойчиво, выпуская наружу все, дремавшее внутри и просящееся наружу. Чертова исповедь темной души, жаждущей рассказать о себе не такому же существу. Он не хотел слушать. Но пришлось. Лишний раз убедившись в том, что его дорога и его работа закончатся еще не скоро.

Глава двенадцатая: красивые проклятые души

Серый снег. Серые деревья. Серые дома. Серые торговые ларьки. Хотя, нет. Ларьки как раз хотя бы пытаются выкрасить. Чтобы в глаза бросались. Раньше так же было, магазины и есть магазины. Только вместо магазинов, нормальных, привычных, черт пойми что. Водка, пиво, тут же сладости из Польши, колбаса, много. Вроде все как обычно. Кроме цен. И вещи только на рынке. И тоже… откуда? Как может стоить обычная футболка так много?
За что боролись, на то и напоролись. Девяностые годы, деточка. Никакого развитого социализма. Свободные рыночные отношения. Во всем. Свобода, мать ее.
Вместо ясности – сплошной туман. Вместо цели – пустое барахтанье. Не у всех, конечно.
Пусть даже в этой ясности светлого-то стало совсем мало.

Тоненький писк электронного комара. Настойчивый, надоедливый, назойливый. «Зыыыыыыыыыыыииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии…»
«Янтарь». Его делали еще в Союзе. Ей он достался почти целым, только замотай красный корпус изолентой. И хорошо бы покупать батарейки вовремя. Хотя, даже обычных батареек стало порой не найти. Только будильнику они не нужны. От сети работает.
Приоткрыла один глаз, внимательно присмотревшись к тёмному пятну на потолке. Не пропало. На прошлой неделе сосед сверху, гот Пьер… Петька, в очередной раз обдолбавшись какой-то хренью, забыл выключить воду в ванной. Последствия ликвидировали вдвоём, еле найдя у него старое ведро и тряпку. Теперь нужно было делать ремонт, но так не хотелось…
На будильнике табло мерцало заданным временем, шестью часами. Лишь бы не было отключения, пока она спала, тогда будильник включался сам, но с задержкой на один час. Если проспала, то это… плохо, мягко говоря.
– Хватит валяться, тряпка. – Потянулась до хруста. – Подъём, тебе уже на работу пора. И кошку кормить, да, малышка?
В ногах уркнуло, мягкие лапки проворно пробежали по одеялу. Прямо в лицо ткнулась усатая мордочка с твёрдым, немножко горбатым носом и большими голубыми глазами. В носу девушки практически тут же стало щекотно от светлых волосков сиамки. Лиза ткнулась ещё раз мокрым носом ей шею и приветственно замурчала.
– Выспалась, красавица? – Почесала кошке под нижней челюстью, прошлась, быстро-быстро, по пушистому брюшку. Лиза замурлыкала сильнее. – Ну, хватит уже, собираться пора, а то опоздаю.
Встала и пошлёпала по холодному полу в сторону тесного санузла. Батареи еще так и не включили. Сволочи… и тапки валялись… где-то. Да и черт с ними, проснуться получится быстрее. По дороге включила обогреватель-ТЭН, старенький, громоздкий, дедушкой сделанный. Воздух жег прибор немилосердно. Но… но головная боль из-за нехватки кислорода явно не успеет случиться, всё равно скоро выходить.
Щёлкнула выключателем, лампа, висевшая на проводе, замигав, зажглась. Запрыгнула в узкую ванну, включила воду. Хорошо иметь колонку. Когда надо – сама воду нагреешь. А у них… а у них ее отключают все чаще и чаще. Горячую, в смысле.
Как обычно – сначала обдало холодной, заставив кожу покрыться крупными мурашками, поджать пальцы на ногах и, обхватив руками грудь, отшагнуть назад. Лейка фыркнула, выдав ещё порцию холодной оды, прежде чем пустить чуть коричневую, с запахом железа, горячую. Не было такого в детстве. Никогда не случалось. Подставила плечи под редкие и сильные струи, смывая сон, заставляя себя собраться и быстрее приходить в себя.
Выцветшим красным полотенцем вытерлась насухо и его же закрутила в тюрбан на голове. Почистила зубы медицинским мятным порошком. «Фтородент» закончился, а новые, типа «Бленд-а-меда», не покупала. Спасибо тете-стоматологу, научила. Приучают, сволочи, платить за название и картинку. А не за содержание фтора. Чистила и морщилась. Вода не только пахла железом, она и на вкус была отвратительной. Впрочем, как обычно.
Из ванной вышла голышом, благо, что воздух в квартирке уже ощутимо прогрелся. Что-что, а обогреватель работал на все сто. Выглянула в окно, всматриваясь в тёмную и хмурую хлябь. Помахала рукой соседу-пацаненку, как обычно ожидающему её появления с выключенным светом и спрятавшись за шторами. Решив поиздеваться над прыщавым поклонником рукоблудства – не стала опускать свои, даже включила ещё не горевший ночник.
Покачивая бёдрами пошла в сторону шкафа, доставая одежду. Когда вернулась и поглядела в сторону, то вместо пылающего взгляда юного прыщавца увидела его разъярённо орущую мамашу. Это уже плохо. Не миновать визита участкового, ладно, что соседская мегера постоянно истерит. И участковый, по старой советской привычке, бегает к ним постоянно. То одно, то другое, уже явно задолбался. А то тогда не отмазаться минимум от штрафа.
Есть лежавшее в холодильнике? А чего там, в общем-то? Несколько упаковок новомодного и чересчур сладкого йогурта, наполовину пустой пакет молока и белые с синевой яйца. На колбасу в дальнем углу морозильного ящика даже смотреть не хотелось. Вот вам, почти сто сортов в магазинах. Разве что денег хватает черт пойми на что, а не на нормальную. И черт с ним, на работе поесть получится куда вкуснее.
Тёплые польские колготки, свитерок, мешковатые джинсы. Волосы собрать на затылке в пучок. Очки в толстой оправе нацепить на нос. Ноги в старые сапожки, плащик на плечи и вперёд. Студенточка, ботаничка, кому такая нужна?
Выскочила на улицу, выдохнула парок. Осень, осень, как всегда пришла неожиданно. По улице шли уставшие за дневную смену работяги, возвращавшиеся к своим телевизорам, жёнам, детям, попугаям в клетке, ужину и пиву. Плотные толпы уже начали рассасываться по проёмам подъездов панельных многоэтажек. Фонари светили тускло, через один, хотя и пытаясь рассеивать темноту. Темнота, друг молодёжи, банд и крыс. Она тоже, сейчас, серая городская крыса. Не мышь, а именно крыса. И зубы с когтями у неё острые, стальные, оттягивающие своими убойными девятью миллиметрами сумку, висевшую на длинном ремне. Смешно. Когда-то мечтала стать милиционером, ловить преступников и иметь большой черный пистолет.
Теперь вот у нее он был. Муса берег своих девочек, особенно которые подороже. Только вот менты все жестче становятся в последнее время. ОМОН даже патрулировать улицы начал. Муса говорит – из-за Кавказа. Ему лучше знать, все родственники там. Говорит, снова война начинается. С кем? С чеченцами что ли? Глупость какая…
Проскочила маленькую районную площадь, на дальнем конце которой виднелась светящаяся красным буква «М». Из одной подворотни вслед ей было дёрнулись несколько быстрых, уверенных в себе теней, но… Узнали. Не так давно ее подвозили до прохода между домами. На такой машине, что видно: крутые. Лучше не соваться. Лучше окучить пару-тройку подпивших работяг. Сбить пару меховых шапок-формовок, толкнуть. На дозу ханки хватит.
Поезд подхватил быстро. Как и раньше, не задерживаясь. Только вот станция не была уже чистой и блестящей. Да и ладно, все меняется, ничего на месте не стоит. Ей в Город, это добрых полчаса езды. К назначенному времени успеет.
По ступенькам поднялась быстрыми прыжками, на ходу крутя головой вокруг. Алая сигара «Ауди-бочки» виднелась чуть дальше, чем обычно. Бородатый и бритый наголо здоровяк, попыхивающий сигарой, радостно осклабился, увидев её. Отшугнув пару загулявших студентов-мажоров, обычных для этого времени и места, галантно подал руку, подсаживая в чистый салон, ещё пахнувший кожей отделки. Шугануть получилось легко: кожанка, бритая башка, шаровары спортивок и модный «Адидас-торшилл». Одно слово, браток. Только бородатый.
– Ты как всегда – просто прекрасна. – Красновато-карие глаза улыбались, окружённые морщинками подвижного лица. – Не передумала по поводу того, что я предлагал?
– Пока нет. – Подумав, она обняла его, перегнувшись через сиденье, и чмокнула прямо в заросшую густой шерстью щёку, пахнувшую резким одеколоном, чуть сладковатым табаком, мускусом и жизнью. – Нужна я тебе такая?
– Ты мне нужна всякая. – Белозубо блеснул крупными зубами. – И я не передумаю. Уедем ко мне, правда. Бросай ты это. У нас будут замечательные пацаны.
– Откуда ты знаешь? – Ирина откинулась на сиденье, щёлкнув зажигалкой. Здесь можно было курить, и не бояться все еще осуждающих взглядов старшего поколения.
– Мы это чуем. – он чуть помедлил, прежде чем вогнать машину в снующий поток на шоссе. – А вот курить я тебя тогда попрошу бросить. Согласишься?
– Конечно. – Ирина улыбнулась. – Если уж соглашусь уехать с тобой, то курить точно соглашусь бросить.
– Прекрасно. – Он повернул ключ зажигания, отправляя стальную торпеду вперёд. Оставшийся путь они проехали молча. Лишь когда остановились у места назначения, то только тогда широкая, шершавая ладонь чуть придержала её за плащ.
– Будь осторожна. Сегодня… плохая луна.
Плохая луна? Ох уж этот его пунктик насчет всякой мистики и оккультизма. Даже странно для рядовой шестерки. Пусть и с бородой.
И не ответила, лишь кивнула головой. Прошла быстрым шагом до желтоватого особняка с одиноко горевшим фонарём в чугунных завитках, светящим над входом. Надпись на вывеске, качающейся от лёгкого ветра, практически не было видно. Новые времена, новая свобода. Хотя те, кто знал про неё, не нуждались в хорошем освещении этой рекламы. Дверь лениво открылась, пропуская её внутрь. Доводчик медленно закрыл, пихнув в спину, отрезая от тоскливого взгляда широкоплечего силуэта с поднятым воротником кожанки.
Быстро юркнула в сторону комнат для девчонок, натолкнувшись на, как всегда, недовольный взгляд контролёра на входе. И по барабану на него, так как успела.
Из-за стены грохотала музыка. Евроденс, так нелюбимый многими гостями. Только вот под «Владимирский централ» сиськами-то не особо потрясешь. Это потом… типа наедине, можно послушать и Круга с Ноговицыным.
В комнате уже упаковывалась Светка. Поблёскивающие чешуйки юбки с глубоким разрезом, обтягивающие тугой зад, голубоватая фосфорная краска на кончиках грудей, зеленоватые волосы. Подруга уже была в образе, русалка, что ли. Сейчас, когда доступно все, даже просто так трахаться не хотят.
Ирина быстро скинула одежду, повернувшись к Ленке-костюмерше, уже разминающей руки. Несколько движений умелых пальцев и всё, вперёд и с песней. Ажур чулков с поясом, красноватое и прозрачное сверху, волосы водопадом по плечам и красная бархатная наколка в них. Вперёд, красавица, зарабатывать свои деньги. Ты Красная Шапочка, тебя ждет Волк. Или Волки.
Процокала мимо большого зала, на сцене которого лихо отплясывали канкан трое мулаток. Настоящих, откуда-то со Штатов. Этим бояться нечего. Никто из клиентов, даже в самой серьёзной степени подпития не решиться домогаться до них. Муса слово держал, даже если давал его трем заморским блядям. А вот что сегодня для неё? Ох, ёлки-моталки…
Из кресел в комнате ожидания, только завидев силуэт в красном, поднялись три фигуры. Три. И глаза… дикие, голодные, нетерпеливые. Да как же так, Муса?..
Когда захлопнулась дверь кабинета, по спине пробежали странные мурашки. Странное предчувствие, заставляющее смотреть на всё со стороны и отстранённо, закрутило в своих тисках. Да, её работа заставляет привыкнуть ко всякому, но почему же ей так страшно?
«Сегодня плохая луна» – мелькнула куда как позже мысль… Мысль перед тем, как в живот врезался твёрдый кулак, заставляя выдохнуть весь воздух. А она всего-то не захотела сразу с троими. Сволочи…

Он откинулся на подушку, закинул руки за голову. Ничего и никогда не случается просто так. Подвох ее ждал куда раньше. Другое дело, сложилось не так, как хотелось ее бородатому охраннику. Другие в девяностые спокойно работали среди людей. Особенно среди не самых законопослушных. Только вот почему тот не забрал девчонку сразу? Играл? Или, все же, есть у Других настоящие чувства?
Да и какая разница? Ответ-то лежал рядом и он его уже знал. Тогда, посреди рушащейся страны, на кладбищах было много двух, а порой и трехэтажных могил. Туда-то и отвезли Ирину, решившую заработать самым, казалось бы, простым способом.
А там их ждала смерть. Тех, кто почти убил Ирину. И смерть оказалась страшной. Впрочем, как и всегда, если кровопийцы видят жертву. Повезло ли Ирине, едва не поднятой из мертвых и обращенной в Другую? Сложно сказать.
Он не верил в случайность. В отличие от желания Других увеличить таких же, как они сами. Тот, с бородой, встречался ей после. Редкий образец, волколак, причем старый. Жалел ли про упущенную возможность? Уж наверняка.
Дверь в квартиру стригоя закрывалась легко. Только подними ручку. А отказать себе в прогулке утром не смог. Выспался он хорошо, в первый раз за много-много времени. И не стал будить Ирину, так и не вышедшую из транса. Это нормально, сил у нее не так много, чтобы пытаться помешать. А фора… будет ей фора. В гости к ней придется наведаться завтра к вечеру. И не одному. Справиться с кровососом сложно. Еще сложнее сделать это быстро и с минимум шума. А шуметь им не стоит.
Лишь бы не как в последний раз. Такой вот, последний раз, с такой же точно красивой любительницей попить крови и вовсе не в переносном смысле. В прямом.
Когда? Полгода назад, больше? Спуталось все, размазалось.

Уфа город аккуратный. Красивым его назвать сложно, старые провинциальные города, торчащие между самой Россией и Сибирью, красивые только в центре, если там сохранились дома позапрошлого и прошлого века. Он видел их достаточно, чтобы понять и разглядеть главное: дело не в красоте, дело в другом.
Эти города, где миллионники, а где еле дотягивающие до пятиста тысяч, обладали главным – душой. Самой настоящей, мятущейся, доброй, порой срывающейся на зло, иногда грустящей, но все равно, самой настоящей и живой. Города отражали людей, живущих в них. И даже сейчас, когда последние тридцать лет милосердия с открытостью стало куда меньше, ему каждый раз находилось кого защищать. Ведь окажись иначе, сам путь стал бы другим, и все оттенки красного, так густо заливавшего долгие годы эту дорогу, могли принадлежать вовсе не Другим или Мраку, нет…
Пока ему везло. Цель находилась всегда.
Парк Гафури находился не в центре, раскинувшись на Проспекте и у выезда к Черниковке. Огромная гантеля города над Белой, соединившись за последние четверть века, мирно готовилась ко сну. Тогда снег уже сошел, листва не просто зеленела, а шелестела вокруг, радуясь теплу. Люди, гулявшие по недавно заснеженным дорожкам, радовались не меньше, выгуливая собак с детьми и самих себя, засидевшихся по офисам и квартирам за холодную зиму. Вот за это людей стоило любить, за мимолетное счастье семей, влюбленных и даже одиночек, в сторонке помахивающих поводками своих, радостно носящихся, любимцев с хвостами.
Тварь, выползшая пару месяцев назад в эти аллеи, тоже любила весну. Так любила, сука, что учуять ее вышло без всяких звонков от местных как-бы коллег. Пролитой крови и употребленной плоти хватило на ощутимо звенящую болью память самого парка. И, редкий случай, его, уже двигающегося сюда, нашли Другие.
И попросили помочь, боясь творящегося среди небольшого леска в центре города. Спасая свою, поселившуюся тут после вырубки ее рощ, снесенных при строительстве Салаватки, проспекта Салавата Юлаева, разрезавшего холмы между двумя частями Уфы и соединившего их.
– Сколько?
Он смотрел на нее, сидящую в мягком кресле напротив.
– Двадцать.
Другая, лесовиха, глядела янтарными глазами, до краев наполненных страхом и болью. Рыжая, раскидавшая по плечами густо-жесткую копну волос, в зеленом платье, туго обтягивающем ее, невысокую и ладную.
Другие легко растворяются среди людей, особенно их женщины. Им даже нравится вся эта игра с переодеваниями, модой и остальным. Лесовихе сейчас не было дела до этого, она переживала случившееся всей собой, совершенно по-людски обгрызая ногти и наплевав на облупившийся вишневый лак.
– Почему не помогла убитым?
Та всхлипнула, задрожала губами. Ясно… кровь, широко растекающаяся при кормежку твари, не пахла, а кричала злом, страхом, болью. Такие Другие, жившие в полях, при дворах с домами, в речках, не злые, не жаждавшие мстить людям, частенько убегают, стараясь забыть творящееся детьми Мрака. Эта не исключение, насилие не для нее.
– Читал новости, – он помолчал, глядя в янтарно-испуганные глаза, – за два месяца указаны три пропавших в районе человека. Два собачника и ребенок.
Лесовиха уставилась на скатерть, красно-черную, в крупную клетку. Вокруг все было таким же, вроде бы вызывающим, но удивительно гармоничным. Заведение называлось «Брусникой» и Другая пришла на встречу из-за близости парка. Вернее, кафе и находилось почти в нем самом, у входа. Лесовиха, настрадавшаяся после гибели нескольких рощ, сломалась, не желала оставлять имеющийся массив. То-то ее зеленое платье, если присмотреться, распадалось на глазах, если знать, как смотреть. Одета рыжая была лишь в листву, превращенную в одежду с обувью. А вот лак оказался настоящим, кто знает, может взят из сумочки какой-то жертвы.
– Ты убрала следы?
Та кивнула. Ну, а как еще ей быть, если не утянуть выпотрошенные и высосанные тела в землю, опустить глубоко, где никто не станет искать, переплести корнями и оставить превращаться в природное удобрение, верно? Лес ей важнее, если начнут рыть менты, всяко может обернуться… Хотя, он не понимал осторожности, возведенных Другой в абсолют. Парк никто не срубит, это же парк!
– Это он или она?
– Она. Женщина, красивая.
Кто бы сомневался… Упыри страх как любят наводить красоту на свое давно сдохшее тело и лицо. Куда как проще заводить с собой идиотов на романтическую прогулку вглубь дорожек старого парка, ну да. Да и женщины таким доверяют, почему-то полагая, что красота смертельна только в переносном смысле.
– Последний раз?
– Три дня назад.
Вот как… Значит, сегодня охота сложится удачно. Лишь бы не спугнуть.
И…
Лицо лесовихи вытянулось, побелело, хотя куда больше ее природной бледности? Глаза вцепились в кого-то за его плечом. Неужели все окажется так просто?
Хотя, именно так и должно было случиться, ему тупо повезло, либо Другая сама предполагал такое и сейчас играла роль, накинутую аки ненастоящий шелковый платок на шейку.
Где еще находить самую легкую жертву, как не в кафе, естественно, не подсаживаясь и не знакомясь, если ума хватит. Сидеть, желательно незаметно, поглядывая на подпивших и точно выходящих на улицу подымить. Ночью, если в одиночку, то все… кто-то попал, кровосос легко уведет с собой и пиши-пропало.
Если, конечно, тварь простая. Если у твари хватит способностей менять лицо, то все еще хуже, тогда…
– Там женщина, убитая в самом начале. – Лесовиха прижала чашку с чаем к губам, выхлебала разом. – Сидит с мужчиной.
Вот так, значит, все же тварь попалась не самая легкая, придется попотеть и пободаться.
– Сколько тел оказалось без лиц?
Рыжая нечисть моргнула, глядя ему в глаза. Шевельнула бровями, а он уже знал ответ. Все женщины, утянутые вглубь сырой земли, лишились своей красоты, как будто не хватило забрать жизнь, убив страшно и кроваво. Хорошо, так даже лучше, так интереснее и злее.
– Что у ней заметного?
– Красный браслет, на правой руке.
– Спасибо. Пошли отсюда. Дождя не случится?
Лесовиха мотнула головой, глядя с надеждой. Он рассчитался и предложил ей руку, не выходя из своей роли. Кожа у Другой горячо переливалась чем-то, заменявшим им кровь, под мягкой кожей, совсем как у человека.
Женщину с красным браслетом, пользуясь своим вторым этажом, обошли по галерее, разделенной колонной, уходившей к кровле. Он успел рассмотреть все необходимое, сжимая в ладони медальон, прячущий его от взгляда Мрака. Не стоит давать повода твари обеспокоиться и почуять что-либо. Сегодня ее ждет интересное рандеву под сенью высоких деревьев. Ну, или не особо высоких, как повезет.

Дождя не случилось, в отличие от мороси. Общаясь с Другими очень важно помнить несколько вещей, но главное – следи за словами и не доверяй. Нечисть, ну или нелюдь, кому как, не Мрак с его злобой и хитростями, но дурить головы любят не меньше. Оно верно, как еще, если последние две тысячи лет тебя истребляют под корень, верно? То-то и оно.
Он стоял за несколькими высокими елями, прятался в густой тени, надеясь, что тварь не пойдет в парк, если хватит ума. Ему бы хватило, после новостей и понимания, что менты следят и ищут, пусть и указывают всего трех пропавших без вести. А почему она тут снимает своих жертв? Тоже не вопрос – из наглости и желания пощекотать нервы. Кровососы такого уровня умны, их интеллект им и мешает, заставляя представлять себя сверхсуществами. Это глупо, сверхсущества в этом мире если появляются, то только с вострубившими ангелами или легионами Преисподней в апокалипсис. Все остальное, так-то, шушера рядом с теми двумя.
Красивый у нее оказался смех, так и лился колокольчиками, сложно не заинтересоваться и не пойти с милашкой, как мотылек на огонек. Мужик, уделавшийся если не в сопли, то уж точно в грибы, средних лет, в рубашке с галстуком под спортивной ветровкой, так и ел её глазами. Командировочный, вот кто, потому и рубашка с джинсами, мятая после дня носки и на ногах кроссовки, смахивающие на туфли. Верно, ноги отдыхают от офисных колодок, весь день в них шкандыбал на переговорах, уж точно. Да и живет вон, там, в отеле, светящемся прямо у парка.
Наверное, что даже под носимой маской тварь красивая. Тонкая, высокая, с ногами от ушей и сильными бедрами танцовщицы. Идет и качает ими так, что хочется найти себе такую же и даже не заняться любовью, нет. Тупо отодрать, как последнему кобелю суку в течке.
Вот за это ему и не нравилось порой работать с кровососами, за умение вызывать желание даже у него. Ладно…
Интересовало лишь одно – когда сука решит начать жрать, прямо на улице или потащит домой? Склонялся к первому, благо темнота за народным театром, окруженном елями, оказалась непроглядной.
– Ты давно, говоришь, одна?!
Когда думаешь не головой, а головкой, то в лучшем случае подхватишь триппер. В худшем тебя обкрадут, продадут на органы или, как сейчас, сожрут. Ему даже хотелось не мешать паскуде до момента, пока нажрется, заодно отяжелев и расслабившись. Но взыграла совесть.
– Да-а-а… пойдем быстрее, время позднее, утром на работу, а хочется…
– Чего?
Тварь молчала и улыбалась. Давно мертвыми губами, темными в свете еле достающего фонаря, улыбалась и манила за собой любителя отхендожить кого-то на стороне, любителя потрахаться с кольцом, что даже не снимал. Нравы, сука, и высокоморальные принципы.
Он вышел навстречу не таясь и держа в правой раскрытое портмоне.
– Добрый вечер, граждане. Капитан полиции Смирнов. Документы, будьте добры.
Командировочный икнул и потянулся к карману, не рассматривая удостоверения у капитана, любящего прогулки по темноте. А тварь…
Ей, левой рукой, ливанул в лицо святой водой, предварительно набрав небольшой флакон из бутылки.
Командировочный икнул и осел, не сумев выдавить даже крика. Лицо, снятое с убитой несчастной бабы, наверняка любившей пробежки вечером, даже не потекло, развалилось в клочья, повиснув лохмами и показав уже выросшие клыки.
Выхватывать тесак за секунду с небольшим он научился давно. Сейчас умение пригодилось. Сталь с серебряными узорами оказалась быстрее нежити, пытавшейся ударить и уйти в сторону. Рука, с маникюром, превратившимся в острые когти, улетела точно в лицо сидящему мужику. Тот всхрапнул и, тут же, хрустнул головой об асфальт, явно уйдя в благостное небытие от страха.
Так оно даже лучше.
Второй клинок вошел под нижнюю челюсть ровно перед тем, как тварь успела вгрызться в плечо. Вошел, не хрустнув, как горячий нож в масло, острый до неприличия и доставший до черного сгустка, разместившегося вместо мозга. Кровь из ее пасти долетела ему в лицо, он отступил, вытаскивая оружие и ударив правым.
Голова слетела, как скошенная.
Ему повезло, командировочный пришел в себя, когда тело не-живой уже истлело, политое из пластиковой бутылки, а он сам ушел.

Чуть раньше-4:

carnival
bizarre
Когда Проводник не хочет умирать, то достать его непросто. Хотя, несомненно, желание жить нормально для любого человека. Профессия накладывает отпечаток. Проводники запускают в наш мир мрак. Именно они дают ему разрастись в людях. И эти скоты лепят царство смерти среди живых. А сами при этом, экий казус, жутко боятся за свои жизни.
Сейчас, вспоминая прошлое, многое расставляю на свои места. Тогда, в старом спортзале, мне довелось попасть на самый настоящий ритуал открытия прохода для Тьмы. И Институт интересовало несколько вещей.
Стал ли я одной из тварей?
Есть ли у меня скрытый механизм защиты от Мрака?
И когда наконец-то мой растущий и развивающийся юный мозг соизволит вспомнить лицо Проводника, проведшего тогда ритуал.
Не стал.
Механизм есть. Мрак может лишь убить меня и ненадолго воскресить.
Не вспомнил.
Дорога же цена за ответы на три вопроса. Вся жизнь. Но речь не об этом. Впереди ждал скорый выход из квартирки и встреча с моей главной целью. Именно эту тварь мы все ловили уже несколько месяцев. Ловили на живца, на меня любимого. Вчера Проводник занервничал и выдал себя. Сегодня пришла очередь платить за ошибки. И, напомню, что мы не ангелы.

Хозяин Улисса позвонил, как и обещал, в обед. Сказал, что может зайти и пообщаться. Был ли я рад этому? Был, не сомневайтесь. Общение сближает, вы же знаете. Поговорив с ним, не стал вешать трубку. Хотя это и невозможно, если телефон у тебя переносной.
Набрал Семеныча. В это время раздался вызов домофона. Гость в дом – счастье в дом.

Каждый третий собаковод скажет, что ньюфаунленд – собака хорошая, но бестолковая. Большая, хотя есть много собак и больше. Красивая, хотя кому как, умная (спорно, право слово) и добрая. Добрая так, что порой до отупения. Одно слово – ньюф.
Улисс сидел напротив. Скалил клыки, каждый больше чем у меня мизинец. Смердел злобой темноты, смотрел провалами глаз с алыми углями на самом дне. Как же я ничего не почувствовал?
Голова болела. Глаз заплыл. Вставать не хотелось. Надо мной стоял стул. На стуле сидел Проводник, хозяин Улисса.
– Очнулся? – голос такой заботливый, такой ласковый, аж приторно. – Очнулся…
А, да, совсем забыл. Видеть и пса, и его человека, мог лишь по одной причине – я не ослеп не самом деле. Назовем это тренировкой. Очень полезной тренировкой. И приманкой. За время, прошедшее для меня в качестве слепого, мы упокоили немало тварей.
– На что вы надеетесь? – Проводник нажал каблуком на мою ладонь. – А? Копошитесь, что-то пытаетесь придумать, лезете, как муравьи повсюду. Не проще принять нашу веру, стать рядом с нами?
Говорить не хотелось. А голос казался знакомым. Именно сейчас в нем появились какие-то очень запомнившиеся нотки. Что за хрень?
– Да ты меня никак не узнал, Вадик? – Проводник хихикнул. – Ай-ай, а как же профессионально развитая память? Показать, ведь сам не догадаешься, не?
Мне хотелось отвернуться. Зажать уши, закрыть глаза, пока еще слезящиеся от света. Но не вышло.
«Лицо» он оторвал быстро, с хлюпаньем и треском рвущейся кожи. Содрал как маску после карнавала, наплевав на несколько серьезных разрывов, сразу засочившихся красным. Личина шлепнулась мне на грудь, следом упали контактные линзы. Я сглотнул, вспоминая и смотря на него. Тот нагнулся, подмигнул желтоватым глазом. Надо же…
Он работал в лагере сторожем. Незаметный молодой мужик, такой же, как тысячи его ровесников. Мои вожатые, торопящиеся насытиться плотью воспитанников, оттеснили его на задний план. А сейчас вот, надо же, вспомнил. Именно он был там, в спортзале, проводя ритуал. Черт, бывают же такие совпадения.
– Вечер памяти окончен. – Проводник ухмыльнулся. – А мне пора накормить собаку и причаститься самому, сам понимаешь. Как еще продлевать жизнь, если не с помощью таких, как ты?
Нож, старый, из бронзы, без украшений, сам выпорхнул из сумочки на поясе. Я вздохнул и плюнул ему в лицо. Не достал. Звякнуло, чуть позже сочно чвакнуло. Проводник покосился на своего пса, оставшегося без головы. А как еще, если калибр ВСС девять миллиметров? И да, мы все предпочитаем делать тихо, поэтому и оружие у Рикера, нашего штатного убивца и технаря, чаще всего практически бесшумное. А стреляет он прекрасно. Особенно с балкона соседнего дома.
Ах, да. Пусть и временный, но дом все же мой. И все в нем тоже мое. Я повернул нижние части ножек, Проводник завопил. Трехгранные клинки, выпущенные пружинами, пробили ему бедра. Ловушка захлопнулась, пришло время платить за ошибки. И его заносчивость нам лишь в помощь. Он упал вместе со стулом ровно в момент появления спокойного и хмурого Семеныча.
А трубку, перед самым приходом Проводника, я положил не сразу. Набрал номер коммунальной службы, сделав заявку на обслуживание слесарем по газу. Да-да, каркнула в динамике дежурная, но только завтра, на сегодня заявки не принимаются. Да-да, подтвердил я, хорошо, но у меня ощущается, изредка, запах газа, возможно утечка. Аварийка? Нет, все заняты? Да-да, открыл окна, все, да… Ну, хорошо, подожду до завтра, спасибо. Именно в это время раздался вызов домофона. Вы же помните: гость в дом – счастье в дом.
Квартира горела недолго, пожарные все-таки работают хорошо. Проводник орал долго, но заткнулся перед самым приездом красных машин.
Каждый из нас не ангел. Да и не демон. Куда попадут наши души после смерти? Я не знаю.

Я воскрес спустя немного времени. С чуть новым лицом, с новыми документами, с новой жизнью. Ненастоящей новой жизнью.
Да, у нас есть покровители. Только из-за этого «Перехваты», «Бредни» и прочие планы с названиями хитрых охотничье-рыболовецких снастей пока не так часты. Нам дают уйти, спрятаться, отлежаться в берлогах. И снова вернуться. В разные города, поселки, села и деревни. Хотя, в основном, в города.
Мы возвращаемся и начинаем восстанавливать баланс между количеством тварей на каждую тысячу человек населения. Каждый раз тварей все больше. Это говорит об одном: война только разгорается. А пока… А пока полиция, и не только, продолжают ловить ОПГ из психов, убивающих на улицах без причин и следствий. Хотя очень часто не находится ничего, кроме нескольких лохмотьев мяса и луж с подозрительным запахом химиката.
Наши враги становятся все хитрее. Тот Проводник, что сам того не желая, привел меня в этот мир. Он прятался долго и упорно, но мы искали. Потеряли несколько ребят, чуть не попались Институту. Из-за него пришлось столько времени проходить под маской слепого. Из-за него пришлось уничтожать тварей так нагло, среди бела дня, заставляя его нервничать и проявлять себя. Но и в этом нашелся свой плюс. Теперь есть чему дополнительно обучать наших новых бойцов.
Пришлось заметать следы, пусть и по-идиотски. Обгоревший человеческий костяк в квартире с утечкой газа. Все сделано тяп-ляп и скреплено хлебным мякишем вместо «Супер-момента». Но что оставалось?
То-то и оно. Война идет, война не думает заканчиваться. Война за завтрашний день. Везде.
И кто в ней победит? Это и есть главный вопрос.

Городок был небольшой, тысяч сорок-пятьдесят человек. Удобный, чаще всего невысокий, пусть и многоэтажками, разбросанными как Бог на душу положил. Хватало сильно обтерханных хрущовок, встречались даже пятиэтажки из кирпича. Центром служила площадь с фонтаном, Ильичом, вечно глядящим в светлое будущее и скромной мэрией, прятавшейся за голубыми пухлыми ёлками.
В общем, неплохо, даже очень. Особенно, если нужно потеряться на какое-то время и тебя не ищет полиция нескольких областей. От всех остальных, куда более серьезных противников, скрываться тут сложнее, но выгоднее областных центров или глухих деревень. В первых глаза с ушами натыканы повсюду, во вторых чужаку не спрятаться вообще.
Так что… так что городок подходил как нельзя лучше. Особенно со старомодно-приятными объявлениями о сдаче квартир, продаже мотоцикла Иж-Планета и раздачей кошечек, сплошь облепивших две кирпичные тумбы, поддерживающих ворота городского рынка.
Адский пепелац с люлькой и неведомые мяукающие усатые были мне совершенно не нужны, в отличие от квартир. Этих нарвал пучок, не меньше десяти и, купив чудовищных размеров масляный чебурек, отправился во дворик шести домишек в два этажа, стоящих тут не иначе как с первого полета в космос. В смысле не человека, а искусственного спутника Земли.
Чебурек оказался внятно вкусным, мяса оказалось раза в четыре больше лука, а корочка хрустела куда там всяким пиццам. Даже хорошо, что не ляпнул древнюю, как говно мамонта, байку про гавкающую составляющую простецкого фастфуда. И человека не обидел, и зацепки не оставил. В моем деле, особенно сейчас, выделяться и запоминаться не стоит от слова «совсем».
Карту городка купил еще там, дома, если можно так назвать. Смартфоны какое-то время не для меня, пусть это и пустая предосторожность, но береженого, сами понимаете, берегут. Он сам и здравые решения, само собой, хотя… Ладно, это тема отдельная.
В общем, карта пригодилась, городок не кроха, но расстояния присутствуют, а бибики у меня не было. Если что – драпать придется к трассе или железке, так что квартиру нужно выбирать с умом. Не, конечно можно отправиться и в гостиницу, этих тут оказалось целых две, но кое-что мешало. И уж камеры наблюдения в любой из них – в первую очередь.
Жара в этом году сваливаться не спешила, чем даже радовала, попасть в подпольщики, уходящих от козней гестапо, когда на улице за тридцать с лишним, хуже не придумаешь. Мозги плавятся, да и съемная квартира без кондера если, эт жесть. Так что ветровка и джинсы совершенно не смущали, несмотря на близящийся июль, а оказались только кстати.
Итак, милый и добрый городок, что ты нам предлагаешь? Ага, хорошо, пожалуй начнем…
Город ничем не удивил, кроме, пожалуй, кошек. Пушисто-усато-хвостатых тут оказалось так много, что аж не верилось. Какое-то кошачье царство, слово чести, даже удивительно. На каждой лавке, канализационном люке и порой по две-три, всех мастей, шерстистости, размеров и всего прочего. Жаль, с квартирами оказалось не так же многообразно, совершенно, впрочем, не поразив. Термин «евроремонт» тут еще вовсю применялся, в отличие от европейских материалов, конструкций и решений. Но зато мне встретился самый настоящий лофт, да еще с аутентичными стенами, переделанный из двухкомнатной в одной из тех самых краснокирпичных хрущевок, замеченных в ходе первого прогулочного осмотра.
Внутренний эстет так и тянулся к такому вот, пусть и странно обставленному, но все же винтажному жилью, где оказалась даже радиола времен СССР, переделанная под музыкальный центр, но… Проще и скромнее стоит быть, если уж разбираться. Особенно, когда тебя могут искать. Очень и очень серьезные личности с сущностями. Точно вам говорю.
И уж они наверняка поинтересуются у всех местных как-бы риэлтеров всеми приезжими, а лофт сдавала именно девочка, промышляющая на жизнь чем-то таким, заодно еще оказывая услуги юриста и даже занимаясь тортами. Ими она занималась вечером и на выходных. Сама рассказала, за язык не тянул, почти… Когда оказалось, что три указанных телефона из десяти принадлежат ей, то пришлось принимать решение – как быть дальше? Ведь она, милашка-стройняшка, почти метр с кепкой, уж точно запомнит чудака, ищущего квартиру в незнакомом городе. Вот и знакомился, уже набиваясь на вечер с ужином и прогулкой, ну, или как получится, мало ли во что переходят прогулки у таких красоток, верно?
Так что, стоило прицепиться к ней, ровно аки репей и не отпускать. Дальше видно будет, как решать эту проблему.
Квартира ждала меня в двухэтажке, ближе к большому куску частного сектора городка. Большая комната, с диваном, столом, душевой, устроенной прямо на кухне и, что оказалось важно, без решеток на окнах. Тут они из моды так и не вышли, даже если прятали за собой двойные стеклопакеты.
Пустота комнатенки оказалась кстати, форму надо поддерживать, а если зарядят дожди, как утверждал прогноз, то больно не набегаешься в парке неподалеку и не поработаешь с брусьями в школе через дорогу. А при моем образе жизни тело есть самое главное и первое оружие. Почему? Да все просто.
Удар должен быть быстрым и резким. Никаких ненужных замахов, никакого позирования даже если объект, как кажется вам, движется подобно Мохаммеду Али после вступившего в силу синдрома Паркинсона. Не позвольте себе ошибиться и поддаться ложному чувству превосходства, никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах. И помните: главное – удар, если под рукой нет ничего огнестрельного, или просто нельзя садануть от души картечью, так вот, удар должен быть резким. И точным, это непременно. И сильным, само собой. Отжимайтесь от пола на кулаках, мальчики. Да и девочки тоже. Всякое же возможно.
Все твари разные. Но каждая из них одинакова. Дохлая по своей природе или от чего-то другого. Едкий запах формальдегида, сладковатая трупная вонь, металлический оттенок свежей крови, засохшие остатки пота, гниль крошащихся, забитых протухшим мясом зубов. А уж различия у них, на самом-то деле, не такие и большие.
Рост, вес, количество относительно уцелевшей плоти. Бывшее социальное положение, чаще всего переставшее быть на столе прозектора. Тут уж, если можно так сказать, кому из них как повезет… или повезло. То не так и важно, если вдуматься. Куда важнее другое, куда важнее не их состояние, а ваше. Пусть пока их не так и много, странных, страшных, невероятных созданий, восставших из мертвых и живущих подобием жизни. Если это можно так назвать, конечно. Почему ваше? Все очень просто.
При росте в метр с небольшим и весе в двадцать пять-тридцать килограмм самого безобидного, казалось бы, зомби, справиться с подобным экземпляром сможет далеко не каждый. Не подходите к такому объекту с точки зрения обычного человека в самой обычной драке. Как мне кажется, вряд ли кто из вас, находясь в трезвой памяти и здравом уме, станет драться с мальчонкой в майке с Джеком Воробьем и тридцать вторым размером обуви. Только тут же вовсе не такой случай.
Допустите одну ошибку, и это существо прогрызет дырку прямо через ваш драгоценнейший пупок и доберется до внутренностей. И даже если после этого кто-то, кто не должен был тупить в самом начале, что-то да сделает, то… последствия вам не понравятся. Мало того, что слепить воедино и заштопать рваную кожу, лохмотья измочаленных мускулов и куски жира могут и не успеть, на этом сюрпризы не закончатся. Абсцесс, крючки боли, подобно шрапнели разрывающейся в разодранных кишках, долор, тремор и прочие симптомы быстрого приближения отправки к бывшему рыбаку, ставшему привратником и носящему краткое и емкое имя – Петр. О, нет, и на этом ничего не заканчивается. Так как мягкая и ровная дорога туда, в благословенные райские кущи, уж кому-кому, а вам не светит. Ни за что не светит.
Ибо весьма острые зубки дьяволенка вгонят внутрь вас бесово семя, чье время распуститься буйным цветом придет сразу после последнего слабенького щелчка вашего собственного пульса. И демон, еще недавно носивший шкуру студента, дорожного рабочего, стилиста, секретаря, дорогой проститутки, кем бы вы ни были, пойдет дальше. Сея смерть и продолжая род. Хочется ли кому такого будущего? Вряд ли… а раз так, помните о том, что…
…Удар должен быть резким, сильным и точным. И не думайте, просто бейте. Да, именно вот так.

Двадцать… фу-у-у… двадцать раз отжался. Двадцать гребаных последних раз. Тридцать пять, пятьдесят, тридцать восемь, тридцать и еще двадцать. Рикер приучил, каждый день, меняя подходы и стараясь увеличивать. Пока ходил слепым – было сказано много на качаться, чтобы подзаплыть и не давать повода для подозрений. Сейчас можно, даже нужно.
Итак, вечер обещал быть томным. В смысле, если им заняться и все верно спланировать. Милая девушка Настя, сдавшая мне квартирку, и впрямь намекала на продолжение знакомства, а уж каким оно выйдет, напрямую зависит от меня самого. Ее аккуратная задница стоит потраченного вечера.
– Да-а-а? – промурлыкала трубка, как будто милая дева не записала мой номер и теперь ждала прекрасного незнакомца. – Слушаю вас?
Странно ответила, как задала вопрос – готова ли сама меня слушать. Ну, женщины и загадки сестры навек, хочется ей поиграть эдакую фемм фаталь с таинственностью в голосе, почему нет? Тем более, если хочется игры, а звать Анастасия, то один старый прикол ей точно известен, хотя вряд ли она смотрела советский сериал.
– Анастасия! – хрипеть аки Боярский не умею, но интонацию передам. – Звезда моя!
– Сережа?!
Вот так сюрприз, однако, удивлен. Или выглядит очень молодо, или кто старший любил пересматривать при ребенке перепетии приключений морских офицеров, почему-то все скачущих и скачущих куда-то там.
Кстати, как я ей назвался? И…
– Да узнала, не переживай. Соскучился уже?
Экая зараза, однако, надо же, с места в карьер.
– Конечно соскучился. Покажешь город?
– Может, поужинаем сперва?
Люблю современных самостоятельных женщин, вот прямо от души… И боюсь тоже. Порой. Временами и местами. Зато отпадает вопрос по поводу цветов, глядишь, подаришь, можно нарваться на непонимание. Вот не надо сейчас о любой и каждой, ведь женщина и только порадуется. Хрена, на дворе вовсю десятые стремятся закончиться, щас букетом можно и по морде лица схлопотать.
Но права Настенька, пожрать бы не помешало.
– И что есть в прекрасном городе…
В прекрасном городе отыскалось два ресторана. Натурально, два, один даже со скатертями, парковкой и вообще, официантами в бабочках. Скатерти, правда, были в тон всему остальному, а все остальное изображало Версаль, натужно и тяжело нависая липовым золотом из баллончиков краски и пластика. Во второй мы даже не попали, красотке хотелось не просто кушать, а слегка выпивать, местным таксистам она не доверяла, а идти пешком оказалось чересчур далеко.
Хотя пройтись рука об руку с натуральной брюнеткой, тонко-гибкой и с просто выдающимся задком, мне казалось весьма неплохой затеей. Давненько такого не случалось и откровенно наслаждался самим моментом, порой отставая и любуясь видами.
Так вот и выпало, первый день оказавшись в незнакомом городе – тут же отправиться есть в бонтонное, мать его, место, да еще с красотой. Поневоле стало чуть стыдно за джинсы с ветровкой и мнительность подсказывала о дефлопе. Повезло, вместо него в меню обнаружилась поджарка с кедровыми орешками, а это, скажу прямо, та еще моя слабость.
Тонко нарезанная говядина, простой соус, цвета бабушкиной подливы, чуть поджаренная жемчужная россыпь орехов. Ничего лишнего, кроме стопки холодной водки. Настя заказала то же самое, понравившись еще больше. Так что…
Так что вечер не обещал, а на глазах становился томным.
И нам обоим, совершенно явно, не хотелось тут засиживаться.
Летний вечер в маленьком провинциальном городе порой куда интереснее и лучше всех прочих. Да, тут нет заката над морем, длиннющих набережных, развлечений и шарахающихся толп таких же сраных романтиков. Тут отсутствуют туман, высыпавшие звезды и шепот леска, как в селах, вместе с романтично квакающими лягушками.
Тут все просто, незатейливо и все друг друга знают. Но от того явно не хуже. Вот прям как сейчас. А отсутствующее кваканье вполне заменяют мявканья и жесточайшая кошачья бойня, орущая неподалеку.
– Кошек как много.
Она удивленно подняла бровь:
– Где?
– Здесь, в городе вашем.
– А-а-а… У тебя не так?
– Нет, есть конечно, но не столько. У меня во дворе штук пять увидел, когда выходил. Да вон, смотри, сидит.
Кошечка сидела у остановки. Черная, худенькая, прямо одни глаза, ушки и хвост. Зеленые бриллианты смотрели на меня не отрываясь.
– Кроха какая, ой-ой-ой, – Настя расплылась в женской улыбке и поманила ту. – Кыс-кыс.
Кошечка не сдвинулась, продолжая сверлить взглядом. Стало чуть не по себе.
Настя дернула за руку, разворачивая к себе. Боевая девушка, ничего не скажешь, то ли эмансипированная, то ли просто от природы такая, что и кого хочет – получает без помощи со стороны.
– Умеешь варить кофе?
Ну, как бы да. Кивнул, понимая – куда сейчас отправимся. Так и вышло, что к ней.

Романтика должна быть романтичной. Хотя можно ли описать романтику также, как теорему Пифагора, например? То-то, тут как с формой груши на языке геометрии. Попробуйте описать форму груши без «грушевидная». Вряд ли выйдет, вот так же и с романтикой.
Порой романтику путают с чем-то другим, вещественным, со всякими там обязательными, именно обязательными вздохами, трепетными взглядами, свиданиями в неожиданных местах и обязательной красотой соития. С лепестками роз, шелковыми и неимоверно скользкими простынями, красивыми и ненастоящими позами, еще какими-то там атрибутами. Настоящая же романтика неуловима, как неуловим запах весны в начале мая, когда листья берез почти прозрачны, воздух сладкий, а ветер именно весенний.
Как не поймать и не закрыть в пробирке запах весны, так и не передать точность романтики. К счастью или наоборот? Да кто знает?..
Но хотя бы попробовать сделать что-то «такое» иногда необходимо. Хотя бы попробовать. Хотя даже розовый свет может раздражать, как и просто свет, ведь вот тут вдруг вскочил прыщик, а тут какая-то непонятная складочка, а тут… В общем, как всегда.
И шелк, если разбираться, вещь не такая практичная, как обычный хлопок. Ну, зато и звучит красиво и гладится и даже смотрится. И капли вина с женской кожи только в фантазиях клево слизывать, а на ней липкие следы же останутся, да и все эти блядские завязки, шнурки и кружева даже с мыслей сбивают нужных, и иногда раздражают, а вообще… Ну да, всякое же бывает.
Самое важное – просто пытаться подмечать, слушать, вспоминать и пытаться вовремя применить все, хотя бы близко относящееся к той самой романтике двух взрослых людей. Перемены нужны не только в жилье, работе или виде отпускного отдыха. В постели перемены не менее важны, если разбираться. Обоим.
А только встретившимся и не скрывающим намерений? Тут точно не повредит.
И ее, романтики, оказалась очень, очень-очень, достаточно.
Красное любит сухое. Вино? Это да. Другое? Не обязательно.
Красное обтягивало её грудь невесомым прозрачным кружевом, окрашивая собой даже розовое, прячущееся под ним. Подрагивало переливами, резко светя карминным ночником, превращая сухую нежность в ярость, стучит кровью в висках, заставляя дышать чаще и чаще.
Стекало с алых губ темным бордо, пробегая по втянутому животу, бежало-торопилось к прозрачно-рдеющему внизу, впитываясь в ткань, прорисовывая каждую черточку раскрывшегося мокрого цвета под ней. Блестело оставшейся винной полоской на горящей изнутри коже. Вспыхивало бликами на полураскрытых губах.
Темный привкус прятался в уголках рта, перекатываясь на языке, дрожа на самом кончике, манящем, остром, чуть злом. Терпко кусал из тонкого горлышка её рот, переливаясь через плотно прижавшиеся друг к другу губы, каплями бежал по подбородку вниз, будоража оставленной дорожкой на подрагивающей коже, тонко-шелковой, еле-еле двигающейся навстречу нетерпеливому дыханию.
Сладко и маняще, светясь изнутри рубиновым, красное звало дальше. Ох, да… ниже, ниже, к кумачовой прозрачности, прячущей волнующееся, ритм-в-ритм, бешеному стуку сердца.
Никаких рук.
Зубами за самый краешек, за тонко-невесомое хитрое кружево, скрывающее её коралловые и такие притягательные, такие нежные, такие…
Красные огоньки давно зажженных свечей не соглашались с ровным неживым светом. Настоящее крохотное пламя дергалось вслед частому дыханию. Огонь рождал хищницу. Хищница не скрывала желаний.
Вишневый лак темнел, играя отсветами багряного, делает пальцы опасными. Заставлял хватать за волосы и не пускает к груди. Нет-нет, слишком рано прерывать игру всех оттенков такой обжигающей даже цветом страсти.
Пальцы жадные. Почти до грубости. Ногти впиваются в кожу, царапают кожу головы. Как, куда, почему?!
Остатки хмельного виноградного сока показывают лучше них, говоря сильнее слов.
Багровое бликовало внутри бутылки, прижавшись к поблескивающему животу.
Темная струйка снова скользила вниз, достав до червонно-невесомой кружевной прозрачности, окрашивая, делав мокрым и без того влажное.
Запах французского сухого мешался с запахом женщины. Тянущим, зовущим, заставляющим не отводить глаз, опускать их все ниже, двигаясь навстречу, чуть переливаясь не впитавшимися каплями на легкой и жаждущей быть сорванной преграде.
Пальцы – по моим рукам. Шальные глаза строги, нет-нет, пальцем из стороны в сторону и его же к твоим губам. Вот так…
Красное, шелковое, невесомое, прозрачное, терпко-сладкое, тянется, тянется, льется навстречу приоткрытому рту, зубам, касающимся ее и…
Алые отблески делают хищницу опасной. Толчок ладонью в грудь, гладкая прохлада простыни под спиной. Шальные глаза смеются, пьяно пахнущие губы тут как тут, сверху, жадно, зовуще, нагло.
Преграда из тонких кружев? Зачем ее рвать, когда можно смять?
Красный свет хочет увидеть все, заливает полностью, заставляет дрожать и быть нетерпеливым.
Губы нежные и мягкие, одурманивают запахом бордо и прячут остро-белое и сверкающие. Остро-белое прикусывает, оставляет след на руке, не смей, все мое.
Тонкие гранатовые шнурки ползут с плеч, выпускают наружу прячущееся. Малиново-прозрачное внизу сминается, насквозь мокрое и даже обжигающее ею самой, ползет в сторону, слушаясь хозяйку, мягко скользнувшую в сторону и перевернувшуюся на живот.
Ох-х-х…
Настя выгибалась кошкой, громко-бесстыдно почти мяукая и подаваясь назад гибким тонким телом. Круглый крепкий задок, поблескивая от фонаря за окном, встречаясь с моим животом, звонко шлепал, все ускоряясь.

Ночь оказалась не летней, а почти майской. С грозой, навалившейся, если судить по жирно поблескивающей грязи внизу, давно. Понятно, на нее мы не обращали внимания, ну, или наоборот. Многих женщин гроза и дождь за окном заводят еще больше, мало ли, вдруг моя милая риэлтор оказалась из таких же?
Хотелось воздуха, холодного и режущего ноздри. Открытая форточка помогла, и стоял у нее, вдыхая дождь, сырость, мокрые листья и едва уловимый запах непогоды, острый, как электричество. Большой тополь за стеклом волновался, иногда хлестал по крыше, задевал подоконник и стену.
На ветке блеснули кошачьи глаза. Черная тонкая кроха, появившись из густой тополиной листвы, зашипела. Вот сука!
Хреновые дела, если подумать. Кошек не зря считали спутниками и спутницами ведьм, кто бы что не говорил о дремучих суевериях и прочем.
И…
На ветке никого не было. Совсем.
Гроза шарахнула молнией и громом, одновременно, ворочаясь прямо над домом. Серебрящийся змеиный след мазнул по спальне, выхватил Настю, отразившись живой ртутью в ее не спящих глазах. Выхватил из темноты совершенно проснувшееся тело, раскинутые в стороны бедра, подрагивающий в уже знакомом движении живот, острую небольшую грудь и зубы, прикусившие губу.
– Мужчина, вы там надолго?
Вот как есть ведьма, ничего не скажешь. И даже колдовать ей не нужно, просто надо перевернуться на живот, выгнуться и, положив ладошки на собственную задницу, чуть развести ее стороны. И все, мужик, ты весь в ее власти, честное слово.

У кошек интересное расположение когтей, вылезающих из ласково-мягких подушечек как континентальные ракеты из внутренностей как-бы вагона-рефрижератора. Точно так же – вроде бы предсказуемо, но неожиданно и совершенно очевидно смертоносно. Четыре острейших крючка сплошной полосой впереди и один, большой, сзади, прямо напротив них. Кошачьи вообще идеальные хищники, а такие причудливые лапки еще и дают им преимущество. Хрена выдерешься, если закогтит, уж поверьте. Несомненно, от Мурки или Васьки вы спасетесь, но если кошка больше?
Сходите в зоопарк, гляньте в глаза тигру. Или пуме, она поменьше, кажется не такой страшной… пока не зевнет или не решит поточить коготки. Посмотрите тогда, наткнитесь на внимательно-безотрывный взгляд совершенного убийцы, с узким длинным зрачком, с прижатыми ушами, с едва топорщащейся шерстью, с приоткрытой пастью, прячущей за темными губами блестящие острые клыки, утоните в гипнотическом призыве, идущем от нее, уже медленно-медленно перебирающей лапами, взад-вперед, взад-вперед в разминке перед прыжком и…
Уф! Хрена се сон иногда причудится.
Горло как наждаком провели, есть попить? Есть, нагревшаяся за душную ночь бутылка минералки. Но как хорошо, мм-м… назад на простыни не хочется, насквозь пропитались потом, влажные, хоть выжимай, пахнут. Неплохо пахнут, кстати, если подумать. Запах у этой самой Насти такой, что…
Стоп.
Со стороны покажусь ей фетишистом, жадно нюхающим простынь с ее стороны? Насрать, тут дело совершенно в ином, в той степени опасности, когда медлить нельзя. Терял голову из-за нее самой или из-за нее настоящей, так хорошо прячущейся в человеческой шкуре?
А…
Матрац просел за ночь, неудивительно, хорошо, кровать не сломали. Что у нас тут такое висит? Из волос, длинных и женских, сплетенное сложными и странными узлами. Науз, вот что. Оберег? Все верно, оберег от сглаза… или настоящего взгляда, когда ты можешь увидеть настоящее, не прячущееся за человеческим телом. Вариант? Вариант… сука!
Вода шумит, девочка принимает душ, угу.
Кошки служили фамильярами, пряча в себе Сущностей. Служили ведьмам, настоящим, не киношным красоткам с феминистическим уклоном, а тварям, служащим Мраку. А где ведьма, там и оборотень. Оборотни ближе всех к чернющему Злу, не имеющему какой-то сложно составленной моральной основы. Иногда Зло просто Зло, ему не нужно мотиваций. А оборотни, по своей природе, не могут стоять в сторонке и не коситься на в его сторону.
И вовсе не обязательно, что оборотень – это волкодлак, вот совершенно.
И им на хрен не нужно полнолуние.
И вопрос ровно один – почему я цел?
Стоп. Где моя сумка? Вон лежит, иди сюда… почему ты такая легкая, подруга, где мой ствол? Нет моего ствола, испарился, ясное дело. Вода шумит? Шумит, плещется горячая водичка, катится по гладкой коже, по втянутому животу с глубоким пупком, к узкой жесткой полоске волос на лобке, стекает между лопаток прямо на сильный выпуклый задок и…
Сука! В Японии кошки с несколькими хвостами мужиков водили за нос, в Китае лисы, поди поверь про кошку, прячущуюся в человеке и насквозь пропитавшей весь воздух феромонами и ведьмовством. Только мне сейчас выпало не поверить, а проверить. Без ствола, хотя черт его знает, чем тот поможет.
Надо мной иногда посмеиваются, думая, что не замечаю, всякие там взрослые дяди с тетями. Когда видят мои ремни, эдакие несерьезно-подростковые текстильные ремни. Каждому свое, чо, в моем, например, есть сюрприз для наших клиентов, не самый удобный, не сразу убойный, но очень и очень хороший.

Глава тринадцатая: темнота внутри

Тьма легко проникает в человека, стоит лишь чуть поддаться и все, ты в ее власти. Казалось бы – с чего да как? Он не знал ответа, он знал другое: тьма легко подгребает под себя людей, и точка. Когда тьма превращается в Мрак, вмешиваться приходится именно ему, когда не справляется другие.
Может, дело в осени? Осенью всегда грустно и мысли не веселые. Хотя он ее любил, и даже начал воспринимать чуть иначе, чем много лет назад. Хотя, кто знает, может все дело в просто меняющихся мелочах самой жизни?

Осень – тридцатник времени. После тридцати женская красота раскрывается полностью. В тридцать мужчины мудреют. Пусть и не все.
Осень пахнет кострами и памятью молодости. Кричит грустными чайками и Куртом Кобейном. Звучит "Диким мёдом" голландцев Tiamat и ворчит черным псом Петербурга, перекатывая на языке жемчуг слов Шевчука. Неуловимая и прекрасная осенняя красота пишется черной тушью хокку на рыже-золотых её листьях. Стук и блеск шоколадно-теплых каштанов в руке растворяет остатки лета и заставляет улыбаться.
Осень прекрасна ежесекундно меняющимися днями и воспоминаниями.
Осень – это Средиземье, что он узнал не так и давно, поразившись странной красоте строк Профессора. Жаль, он не узнал его в свои шестнадцать. И жаль, что шестнадцать пришлись не на сейчас. Хотя он и так мог представить себе это, на самом деле – просто мог.
В шестнадцать многое кажется само собой нужным и необходимым. Нацепить наушники и отправится на край города. Пройтись по старому кладбищу, осенью строгому, желто-бело-черному, постоять и посмотреть в глаза любимых людей. И отправится к уставшему черному зеркалу родной старой речки. Шуршать умершей охрой под ногами. Десять километров вдоль берега легко станут лигами Арагорна и Бильбо. Чистый, как может быть только осенью и прозрачный, как цейссовская линза, воздух. Шелк паутины, упавшей на лицо и ее испуганный хозяин, пересаженный на березу. Ленивое ворчание мерно бегущей непроглядной воды и ее последнее прощай перед зимним сном. Только в шестнадцать можно представить орка за рябинами и погладить одинокий темный дуб как друга.
Осень – это правда. Он ухмыльнулся, возвращаясь в настоящее.
Тихо опадающий багрянец не спрячет за собой ничего. Трещины домов как шрамы на лицах. Не купленные теплые куртки как застывшие зарплаты бюджетников. Только мусор газонов вдруг элегантен под умирающим золотом листьев. "Зеленка" уже не прячет врага и пули весело впиваются в черные застывшие деревья и испуганное тепло человека.
Осень – это музыка Грига.
Ее серебряные нити звучат открыто и тихо. Уловить их стоит только из-за уходящей невесомой красоты самой жизни. Хруст первого льда под каблуком как треск рвущегося времени. Обжигающие морозы и режущие вьюги уже стучатся к дверь, но пока есть безграничный горизонт синего чистого неба в золотой окантовке осени. Моргни, и день долой, моргни еще раз и желтое станет серо-черным.
Так, хватит ненужной романтики.

Утро накатывало на город все сильнее, светлея даже через низкое хмурое небо, неожиданно сменившее легкую золотую дымку вчера вечером. Снег, несколько дней назад заставший по дороге, грозил добраться и сюда, к Реке. Плохо, здесь зима ядреная, пробирающая до костей в мороз и раскисающая настоящей серо-грязной бедой в слякоть. Знавал, бывал, помнил. Хорошо, пока просто заморозки.
Сколько таких городов в стране? Не так и много, где народа больше миллиона, и достаточно, если больше трехсот тысяч. Любимее таких мест у Тьмы лишь самые глухие задворки, хотя там-то ей спрятаться куда сложнее. Там ему даже думать нужно меньше, сиди и смотри, добыча сама выйдет, никуда не денется.
Здесь… здесь стоило искать, наблюдать, слушать и снова пытаться понять: что и где идет не так. Такие они, большие города.
Светящиеся тысячами желто-розовых и серебряно-голубых утренних окон, смотрящих в просыпающуюся серую хмарь. Пахнущие еще свеже-живым утром и первыми выхлопами от начавших ежедневный путь маршруток, обгоняющих муниципальные автобусы почти на пару часов. С редкими нотами первых чашек смоляно-черного и жутко сладкого кофе круглосуточных Мак-Даков, их же свиных котлет и омлетов между двумя булками, бесконечных ночных таксистских сигарет и сладких дешевых духов одиноких дев, ищущих приключений.
Все и везде одинаково, если речь о городе.
– Давно стоишь? – поинтересовалась Маша, выходя из такси.
– Только подошел.
– Пошли кофе попьем, что ли.
Он кивнул, шагнул следом. После ночи во рту остался ставший кислым привкус меди. Как сам грыз эту девчонку, умершую и проснувшуюся уже взятой Тьмой. Дерьмово, совсем разладилось что-то внутри, заставляя ощущать себя не меньшим зверем, чем его же жертвы.
Маша шла легко, наверняка выспавшись и отдохнув. Он свой шанс упустил по собственному желанию, ничего толком не узнав и потеряв драгоценное время. И не только его, напряжение внутри перекатывалось опасным колким комком, ждущим боли, крови и смертей. Желательно, побольше. Очень плохо.
Увидев желтые буквы, еще светящиеся после ночи, даже не удивился. Круглосуточно мало кто работает, а эти закусочные, на родине называющиеся ресторанами, могут себе позволить сверхурочные. Пусть и небольшие. Глобализация, сетевые гиганты и все такое.
Кофе только и мирило с пониманием рабской сути работы в чертовых жральнях, продающих дерьмо с дерьмом. Кофе у них делали неплохой. Да и отказываться от чертовых горячих бургеров не собирался. Вредно? Не страшно, не вреднее любой ночной встрече и пляске с тесаками в руках.
– Тебе взять? – Маша кивнула ему на дальний столик. – Видок у тебя очень уставший.
– Да. Кофе и два этих… ну…
– Я поняла. Кофе тоже два?
Он прислушался к собственным желаниям. Да, не отказался бы, но не много?
– Колу еще.
– Хорошо. Сходи-ка умойся, что ли? Глаза красные, лицо мятое, не, правда, прямо мятое.
Он кивнул, пошел в туалет.
Из зеркала, щуря кроличьи розовые зенки, смотрело собственное лицо, натурально требующее утюга. Бывает же вот так, да? Умыться, дождавшись воды холоднее, растереть кожу, подержать жидкий морозец в ладонях, окунув лицо… Хорошо, вот так хорошо. Можно сказать – пришел в себя.
Картонный стакан, накрытый пластиковой крышкой, ждал его. Сахар Маша не добавляла, положив пять пакетиков рядом с двумя трубочками. А, сама пила кофе именно через такую же. Удобно, надо полагать. Два горячих сэндвича с омлетом и остро пахнущими типа мясными котлетами, стакан с колой. Гастроэнтерологи иногда могут стать любимыми врачами, соблюдай такую диету изо дня в день. Но не в его случае, пусть завидую любители фастфуда, не знающие. Как скинуть килограммы. Ему оно ничем не грозит, ни ожирением, ни язвенным колитом с гастритом или даже прободением. Бывает и такое, чего уж.
– Бункер.
– Что бункер? – Маша подняла глаза.
– Который именно?
– А-а-а…
Город у реки был изрыт под землей давно, полторы сотни лет назад, не меньше. И с того времени сеть катакомб с ходами не пропадала, все расширяясь в стороны. Поволжские купцы, доставляя золотое струящееся зерно в свои лабазы, не мелочились, рыли ходы прямо от пристани, загоняя туда телеги. А которые, те, что порой проходили под внимание Жандармского управления, рыли подальше от пристаней, да потайнее, поглубже и подальше. Оттуда оно и повелось, убирать нужное и не очень под землю, благо холмы, бегущие вверх от Реки, позволяли.
Когда власть взяли красные, рытья только прибавилось. Перед войной, в саму Великую Отечественную, после нее… Рыли, рыли, следили-следили, один черт, оказывалось по-всякому. То пацаны увидят пролом у туалетов на площади Куйбышева, да по-своему мальчишескому обычаю – прыг вниз и пошли шуршать, пока не наткнуться на часового, то умный человек заприметит, как из-за высокого забора с колючкой 4-го государственного подшипникового завода никто груз не вывозит, машин почти нет, железка не подведена, а завод пашет-пашет и пашет… Куда груз уходит, товарищи? Или байка о тоннеле, идущем с левого берега, от города и на правый, под самой Рекой, в Жигули, темнеющие горбами-скалами на той стороне. Вот-вот, город и его подземные тайны так и жили рядом.
В сорок первом в городе работали московские метростроевцы. Никто про них не знал, не видел и даже не слышал, кроме товарищей из ведомства фуражек с синими околышами. НКВД, взяв в холодные чистые руки все необходимое, превращал землю города в бункеры вождей. И самого главного, что с усами и трубкой, в первую очередь.
Бункер Сталина прятался под горкомом партии. А где еще прятаться такому заведению? Уходил вниз на сколько-то там этажей, даже после превращения в музей не открытых до конца, баюкал внутри стальной огромной горловины комнаты, залы, склады… Сейчас о горкоме напоминала только мемориальная доска, а внутри, веселясь и распевая, натурально распевая песни, находилось училище культуры области.
– Сталинский бункер?
Маша кивнула.
– Он самый, остальные затоплены, этот сухой. Что там может оказаться, вот так, ни с чего – не знаю. Регулярно туда наведываемся, проверяем, место-то непростое.
– Что в нем было?
Маша пожала плечами.
– У нас нет доступа к нужным документам. Все так и секретно. Вряд ли там стреляли кого-то, вряд ли Мрак будет копится только из-за самого хозяина. И то, никто не знает, был Сталин там или нет.
– Ясно. А так-то, если правильно помню, народа в городе погибло много в то время?
– Ну… – Маша посмотрела как-то виновато. – Надо, подниму что есть, проверю. У нас же заводы строились, по всей Безымянке, кто там работал в основном?
Кто-кто… зэки там работали, все вместе, уголовники и политические. Это понятно.
– В парке Гагарина памятник есть, жертвам репрессий, похороненным там в тридцатые.
– В парке?
Маша снова кивнула, как-то виновато.
– Там вообще кладбище было, а сейчас детский парк.
Ох-хо-хох. Он даже сжал зубы, представив весь этот чертов макабр. Как же так, люди, ну как? Живое к живому, мертвое к мертвому, нельзя смешивать, это же понятно любому… Наверное. Или наоборот.
– Хорошо. Бункер, так бункер.

Неладное началось со входа. Никого из ребят Маши не оказалось. Ни у самого входа, прячущегося под лестницей в подсобке для тряпок, ни дальше. Пусто, как не случилось выставленных постов из двух опытных обстрелянных волкодавов.
– Пер… – Маша коснулась гарнитуры, пришлось помешать ей, прижав палец к губам.
Не надо шума. Другие или не-мертвые не обязательно слышат хорошо, прямо как флотский акустик. Бывает и наоборот, знакомо, сталкивались.
Клинки сами прыгнули в руки, Семеныч покосился уважительно, чуть не присвистнув. Слава, бегущая впереди, хороша. Но сейчас ему очень хотелось бы одного: чтобы люди, дежурившие в бункере, вдруг просто взяли и налакались в зюзю. От нервов или еще с чего.
Он показал на себя, поднял указательный палец, четко говоря: иду один. Маша в ответ тоже показала свой, с новым и красивым маникюром. Только ни разу не большой, в знак одобрения или поддержки. Самый, что ни на есть, наглый средний. Типа – а пошел ты, не указ… И перекинула из-за спины короткий дробовик с магазином, явно полным не резиновой картечью.
Рикер, худой, в очках и небритый, плюнул под ноги жвачку и достал следующую, закинул и кивнул на свой хитрый прибор, снятый с пояса: мол, попробуем? Против никого не оказалось.
А что ему спорить с людьми, уверенными в технике?
Расстраивать ему не то, что не хотелось, глупости. Все четверо, стоящие на стальной площадке перед спуском, не дети и даже не обычные люди. Сантименты остаются на потом, после работы, после зачистки и сожжения кубла Мрака, селящегося всюду, куда мог дотянуться. Ошибаться не стоило, это верно. Бункер не молодел, пропитываясь десятками сильных запахов, мешающихся друг с другом и мешающих ему. Нос не собачий, чует не все, но опыт помогал всегда, вытаскивал из мешанины и вони нужное. Сейчас пока не выходило справиться, потому боялся ошибиться и сказать несуществующее.
Сырость, плесень, грунтовая вода, конденсат, краска, старая и недавняя, пыль, смазка дверей и гермозатворов, ржавчина, старость, отсыревшая и снова засохшая мебель, разбухшая ткань, гниль с разложением, стойкая вонь тысяч пар обуви, десятки других, слабых ноток. И тянущаяся снизу, может, не с самого последнего уровня, сладкая медь почти вот-вот пролитой крови. Или нет, не ошибается ли он, в самом деле?
Прибор модно прикинутого Рикера, чего уж работал. Что-то там себе светил серебристым экранчиком, где разбегались хорошо заметные волны. Тоже мне, Дональд Гриффин, изобретатель эхолота. Интересно, как прибор должен отыскать не-мертвых, если им, отправленным сюда стальной волей Проводника, указано сидеть в засаде? С чего поднятым Мраком из небытия носиться внизу?
Он спустился на несколько ступеней, не обращая внимания на возмутившегося Рикера. Снова прогнал странно холодный воздух через нос, втянул сильнее и выдохнул. С кем же придется столкнуться? Какие же порой люди бывают глупыми… ровно как он сам.
– Других нет?
Семеныч, кашлянув, покрутил головой.
– На нас навели морок. И раньше, чем зашли сюда. Попробуйте открыть дверь.
– Она открыта… – Маша недоуменно посмотрела на него.
– Попробуй.
Двигалась девчонка отлично, без скрипа или стука. Даже почти не зашипела, когда коснулась двери. Он поднял глаза, уставился в ту сторону. Ну, как и думал, прав, мать его!
Поблескивающая мягкая изморось полностью закрыла стальную пластину, намертво запечатавшую людей в бункере. Запасная, напротив, чуть ли не сверкала острыми ледяными клыками, отражавшими на гранях пока еще имеющийся свет.
– Приборы у всех? Фонари?
Какие именно не уточнял, и так ясно, ночного видения и подствольные. Мрак любит лед, они с ним друзья, но хватит того на сколько? Вариантов у них два: или ждать, пока тем, внизу, не надоест ждать и не-мертвые поднимутся, или спускаться. Ведь там, как не крути, могут оказаться живыми товарищи Маши, Семеныча и модника Рикера. Своими товарищами он их не считал, да логика подсказывала выждать, но и упускать тварь, устроившую все это не хотелось. А уйти под землю той или тому точно удастся. Отнорок там имеется, иначе не смогли бы не-мертвые попасть внутрь. Не среди белого дня уж точно.
Свет, мягкий и яркий, шел снизу просто приглашающе. А вот в такое не верилось, в отличие от ловушки. Люди не порождения Мрака, краткий миг перед навалившейся тьмой одолеть не смогут, а тут-то их и бери голыми руками. Если руки ледяные, с костяными ножами, да клыки чуть меньше, много сделаешь, когда ни зги не видно?
Моргнуло. Еще раз, как приглашая.
– Там внизу смерть. – Семеныч сморкнулся на пол, зажав ноздрю. – А больше и не чую, сука! У меня две обоймы с собой.
– К чему?
– Стечкин. – Бородач вытащил ствол, снял с предохранителя. – Мне с ним спокойнее.
– Как пойдем? – Маша деловито вытащила из чехла ПНВ, закрепила на голове, подняв на лоб. – Предлагаю Рикера в середину, Семеныч замыкает, я перед тобой, у меня картечь с серебром.
– Нет. – Он надел петли от рукоятей на запястья. – Пойду первым, меня не покроши только, если что.
– Что «если что»?
– Напугаешься, мало ли.
Лестница текла винтом вниз, обманчиво не скользя под ногами. Лампы, старые, гудевшие через стальную плетенку, помаргивали. Чем ниже, тем чаще и сильнее. Ловушка почти захлопнулась, свет останется только если Проводнику захочется поиграть с ними. А это вряд ли.
Стальные гермозатворы, на винтах и огромных петлях, на каждой площадке. Закрытые, немые, не гудящие стуками изнутри, не прячущие за собой никого. Только сами стены, крашеные бежево-желтой краской, уже пятнала черная морозная плесень с разбегающимися по ней кристальными ледяными цветами.
Мрак тут не прятался.
– Почему меня в середину? – поинтересовался Рикер. – А?
– Ты снайпер, дорогой, и из оружия у тебя что? – Маша закинула жвачку в рот.
– Бизон.
– Ну вот, а у меня картечь, это лучше.
Рикер дальше не спорил.

Глава четырнадцатая: ледяная чернота

Главное в их войне не просто не проиграть и выиграть, главное – сохранить как можно больше своих. Свои как грибы после дождя не берутся, они с трудом находятся, еще сложнее обучаются и очень просто теряются, погибая жутко и кроваво.
Главное в их войне вовремя нащупать правильное решение, вцепиться в него и не дать врагу ни одного шанса. Это правило любого боя, но в их случае иначе нельзя вообще никак. Там, где брешь прочих оборон затыкают новым пушечным мясом, страшно и несправедливо, только их ошибки исправляются намного хуже.
Главное в их войне не боятся, и не так, как не боятся солдаты, идущие на врага из таких же плоти с кровью. Здесь и сейчас страх любого их них четверых станет самым настоящим оружием против остальных, и таким, что не справишься просто так. Мрак чует испуг как акула кровь в океанской воде и превращает его в самый настоящий ужас.
Нет смотрителей, нет уборщиц и нет экскурсоводов? Сколько их тут было, немолодых людей, пять-шесть? Это ерунда, на самом деле, хуже будет, если Проводник сумел притащить с собой не-мертвых раньше, контролируя действия и мысли людей, считавших себя нормальными и живыми, не осознавая, что внутри них, поддерживая видимость, течет холодный черный кисель, отравленный Мраком.
Мрак внизу переливался пока живым электричеством. Пять витков лестницы, пять площадок с кое-где заметными углами дверей-гермозатворов. Прошел почти век, они все стоят, толстенные и прячущие за собой свои тайны.
Холод поднимался все сильнее, пробираясь под одежду, кусая ледяными зубами за кожу и стараясь дотянуться глубже. Под ногами поскрипывало, ступени обрастали сизо-белой хрусткой коркой, заставляя идти медленнее. Маша сопела, каждый шаг давался ее вроде бы хорошим ботинкам с трудом.
Первый пролет…
– Дерьмо. – Скрипнула Маша, глядя на стену, густо исписанную багровым.
Да, тут она права полностью, еще какое дерьмо. Это насмешка, оставленная специально, напоказ, чтобы вывести из равновесия, разозлить и заставить натворить глупостей. Но мерзость, от понимания факта, никуда не испарилась. Осталась краснеть перед глазами, выхваченная ярким и ровным светом ламп, переставших моргать. Чертов натюрморт.
Бойцы, должные быть здесь, нашлись. Один, во всяком случае, точно. Хорошо, если находка окажется единственной, не хватало еще думать об оперативниках, когда все закончится.
Именно когда закончится, здесь и сейчас думать иначе – гарантированная смерть.
Бойца растягивали в стороны, выдирая руки из плеч, ноги из таза, оставив их болтаться на подмерзших и почти синих сосудах с связками. Болтаться, ведь торс пришпилили к стене несколькими штырями, выдрав те откуда-то из стен. Спиной к лестнице, выкрутив голову на сто восемьдесят, заставляя Машу смотреть в глаза погибшего. В широко распахнутые от боли и ужаса глаза, с лопнувшими капиллярами и почти вылезшие из орбит.
– Суки! – Маша всхлипнула-шмыгнула, не разберешь. – Убью.
– Обязательно, Машуль. – Семеныч судя по звуку, похлопал ее по плечу. – А я тебе помогу.
Молодец, сканнер, он же не просто проявляет участие, он сейчас, незаметно закопавшись в Машиной голове, успокаивает и настраивает на нужный лад. Мерзко, вот так вот, как с машиной, только с человеком? А куда деваться?
– Добро пожаловать… – прочитал Рикер. – Почему они так предсказуемы?
Он повернулся к нему, глядя в спокойные глаза вроде бы молодого еще парня без возраста. Видел такие надписи? Мог и видеть, конечно.
«Добро пожаловать в Ад», говорят, такие слова встречали федералов на Кавказе.
– Идем.
Снизу донесся скрип. Противный такой скрип, как по стеклу пенопластом, или, как если кто-то кружился на одном месте, задевая чем-то не очень острым по твердому. Скр-скр-скр…
– Медведь, липовая нога… – Семеныч положил руку Маше на плечо. – Патроны просто так не трать. Может, дождемся наших, все же, а?
Кому вопрос? Ясное дело, что не Маше с Рикером, вопрос только ему одному.
– Глупо. Мрак здесь, здесь же, скорее всего, новый Проводник и он нас ждет. Не спустимся сами, придет сюда. Только тогда, пятьдесят на пятьдесят, шансов будет меньше. Это же игра, понимаешь?
– Понимаю. – Семеныч замер. – Он нам головы морочит. Даже мне, как так?
Как-как… вот так.
Неприятности начались на третьей площадке. Начались сразу, навалившись со всех сторон в мгновенно накинувшейся темноте.
Он ударил тесаками крест-накрест, на звук и запах, отдающие давним разложением и хрустом мертвого тела. Сколько же здесь пролежали не-мертвые, если не двигаются как обычные люди. Не до мыслей стало почти сразу, в расчетах он ошибся очень сильно.
Мертвенно-бледные фонари выхватывали из темноты мертвых, пришедших за живыми. Выстрелы грохотали, разлетаясь в стороны от людей, стоящих спина к спине. Обе гермы, открывавшие коридоры, ведущие куда-то в глубину, шевелились бледными овалами с черными глазами. Выплескивали их, выжимая изнутри, как гной из рассеченного нарыва, молчащих, просто идущих вперед.
Клинки скрежетали, встречаясь с костью, сухо входили в плоть, лишенную крови и двигавшуюся только волей Мрака и его слуги. Он давненько не помнил такого на своей дороге, такого месива, где ему приходилось думать и о других.
Ему не нужен ночник, пусть и не сразу, вот и все преимущество перед остальными. И то хорошо.
Длинный сутулый юнец, голый, с разрезом от шеи до паха, приведенный точно из морга. Тянущиеся пальцы с отросшими ногтями, щелкающие челюсти, крошащие собственные зубы и плюющие на перекушенный пополам язык. Сбоку, едва доставая ему до локтя – сморщенная карга, в каком-то старушечье-древнем платье, подволакивающая ногу и упрямо старающаяся не отставать. Ползущий по полу мужик в рабочем комбинезоне, с наполовину вмятым внутрь черепом и третью лица, приведенный Проводником сразу же после падения с высоты. Девушка, с белом плаще с шарфом, странно сломанная, как сбитая машиной. Пузатый дядька со свернутой шеей и головой, почти висящей набок. Обычные люди, должные дождаться своего часа и просто упокоиться.
Но здесь и сейчас их, выдрав из пустоты забвения, вперед вел Мрак.
Он выдохнул, переступив через первого напавшего, точно одного из смотрителей бункера, сейчас лежавшего с рассеченной головой и перерубленной шеей. Выдохнул и отправился убивать уже неживое. Привычно, как хлеб с утра порезать с колбасой.
Серебро и сталь отправят их в пустоту. А внучок… чей внучок? Смотрителя, медленно начавшего разлагаться из-за уползающего Мрака. Он понял, что его ждет, такое уже было раньше, пусть один раз и тогда не-мертвых оказалось лишь пятеро. Тогда его ставили на ноги неделю, в монастыре, настоящем, намоленном и полным прозрачно-легкого серебристого сияния. Проводник не забрал себе души полностью, оставил воспоминания каждой и каждого, напустил их на хозяина двух тесаков, отправляющих покойных в последний путь.
Воспоминания. Кусочки жизней. Страх, боль, чужая смерть, облепляющие при каждом ударе тягучей и раскаленно-режущей паутиной их, застрявших в небытие и ставших просто оружием для нежити. Сука!
Он ушел в сторону от цепких граблей юнца, шагнул к девчушке в белом, ударил, стараясь уложиться в один выпад. Попал точно куда метил, в тонкую и красиво-длинную шею, странно уцелевшую после…
…радиатор «Прадо» хрустнул даже громче ее самой, отброшенной на асфальт. Она просто хотела забрать племянника из садика, сходить с ним в Крейзи-парк…
Какие красивые длинные волосы, так проклято видимые доставшимся ему ночным зрением, какие невесомые и легкие, шелком стелящиеся через пальцы. Темные строчки черной крови тянулись за крутящейся головой, не хотели отпускать, не хотели лишаться бойца.
Поднырнул под удар тяжеленной кувалды-руки пузатого, рубанул ему под ногу, роняя и ударил левой, не глядя, зная, что разрубит голову с затылка и до самих бровей…
…вышел подкалымить, дурак, надо было пиво остаться пить с мужиками, выходной завтра, сегодня отсыпной, а ей все море-море, дура, страшно же падать вместе с краном, стра…
Скользко улетевшее из головы попало под ноги бабке, та споткнулась, клюнув носом вперед. Но ему стало не до нее, длинно-голый, бледнея синюшным своим резаным телом, почти дотянулся из-за спины. Удар локтем вверх, отбивая голову с оскаленными зубами, разворачиваясь и рубанув снизу вверх, глубоко погружая сталь с уже распоротое и сшитое заново тело.
…дом желтого сна, спокойного и дающего только красивое, где нет ничего лишнего, только полет, чистый, высокий и свободный, без всего этого надоевшего, полет через космос и звезды, вспыхивающий их бликами, сразу, как после пробы в кровь вливается обжигающе-восхитительный куб из инсулинки…
Бабку он встретил прямым ударом, точным и неумолимым, легко пробившим старые-легкие кости грудины, проткнувшим заново трепещущее сердце, гонящее по жилам стылое вязкое и темное.
…правнук увидел, бедный мальчишка, зачем ему такое, а она обоссалась, как стала помирать, да больно-то как, все щеки изгрызла, как прихватило, разрывая сбоку под грудью, ох, как же так, как же…
Что-то вцепилось в ногу, он рубанул на инерции, не видя, а чувствуя тянущуюся к лодыжке смрадно-черную пасть.
…пошел за хлебом, хлеба же нет, поди макароны без хлеба съешь, не наедаешься, как не старайся, а за хлебом через два квартала, там один круглосуточный, а тут эти, на качелях, орут, мат-перемат, сделал замечание, догнали… ноги-ноги-ноги-красное, больно-то как, мама…
Когда ему пришлось начать кричать от невыносимой боли, вливающейся через клинки, потемневшие по самые гарды, он не заметил, не понял, что кричал, просто раскрывал рот, лишний раз хватая невыносимую вонь разложения пополам с пороховой гарью и стылым воздухом, впивавшимся в глотку острыми колкими иголками.
Неладное началось вместе с прорвавшимися через разрывающими мозг криками заново умирающих выстрелами. Торопливое кашлянье «бизона» и деловитый грохот АПС, их он узнал сразу… Где дробовик? Где Маша?!
– Ее вниз утащили! – Рикер оказался сбоку, экономно всадил по паре пуль в головы самым ближним. – Понял?
Понял-понял… Его шатало, внутри все замерзало от агонии не-мертвых, подкинутых ему Проводником как самонаводящиеся мины. А сбоку и снизу, выхватывая из темноту спираль лестницы, так маняще начали поблескивать вновь заработавшие лампы.
– Машку верни! – рявкнул Семеныч, почему-то весь залитый кровь и темнеющий провалом на месте левого глаза. – Ну?!
Десант своих не бросает, верно. Они тут не десант, но кто из них бросит свою, специально утаскиваемую вниз мертвяками, а?!
Тело, ходящее ходуном от впитанных полностью боли, страха и злости, запертых внутри холодных оболочек, слушалось с трудом. Семеныч оказался рядом, прикрываемый Рикером, приложил свою клешню-ладонь к голове, сжал. Огненная волна прокатилась от темени до пяток, как вогнали пару-тройку кубов магнезии, иногда вкатываемых ему фельдшерами скорых, вызванных сердобольными жителями городских окраин.
Он тяжело ухватился за перила, ударом ноги почти оторвал чью-то оскалившуюся голову и потопал вниз, подскальзываясь и пытаясь удержаться.
Почти вышло, но вниз слетел, проехавшись по полностью обмерзшим ступеням. Но удачно… почти.
Черная непроглядно-густая стена льда выросла прямо за спиной, дождавшаяся своего часа засада сработала. Знак, темнеющий кровью через ледок на площадке, уже гас, сработав точно на его появление. Хрен с ним, разберется потом.
Встал, опираясь на правый клинок и пошатываясь. Услышал впереди дикий, захлебывающийся и тут же заглушенный женский крик и справился, рванулся туда.
Тварь оказалась одна. Полностью голая, дряблая, обхватившая раззявленным ртом Машин, впившись почти поцелуем. Тесак ударил сверху, он не думал, бил наверняка, отсекая лысую блестящую башку напрочь. Изо рта, едва слышно, вывалился костяной амулет. Старый и уже полностью выпустивший весь Мрак, накопленный за века.
Маша, перевернувшись на живот, захлебывалась в спазмах, выплескивая наружу съеденное и выпитое. В розовой луже, он видел четко и ясно, дергались белесые крохотные опарыши. Сука!
Он подхватил ее, поднимая на ноги и понимая – опоздал. Стена была не ловушкой, ловушка вот здесь, двойная, ведь ему нужно либо спасать ее, используя весь накопленный запас Других сил, либо бороться с приближающимся Проводником. Хитро? Да так себе, расчет и логика работали против милосердия. Выживет он – попробует спасти Машу. Спасет ее прямо сейчас, погибнут оба.
Дохнуло холодом. Настоящим, не то, что раньше, дохнуло осязаемо и почти жаля невидимо-прозрачным копьем. Он ударил наотмашь, что-то почуяв впереди, хотя и не видел.
Звонко треснуло, плеснуло высокой металлической нотой, рассыпавшейся хрустом льда, появившегося и разлетевшегося. Вместе с тесаком, в один миг побелевшим до рукояти и лопнувшим. Осколок резанул по лицу, пустив горячую кровь, но ему уже было все равно. Бункер вокруг начал меняться.
Маша зашлась в кашле, вытаращив глаза и схватившись за горло. Терпи!
Ступени потекли густо-красным и сладко пахнущим железом. Лампы под потолком, старые огромные лампы накаливания гудели, раскаляясь. Вместе с ними почти алели решетчатые колпаки толстой проволоки. Откуда такие, здесь и сейчас, им же с полвека, не меньше?!
Почти вой, идущий от них, мешался с треском штукатурки, на глазах трескавшейся паутиной и валящейся вниз настоящим снегом, хрустким и колким, попадая в волосы, глаза, под одежду. Рассыхались на лету, мешаясь с черными крохами гнили, лезущими по стенам, оседали пылью, мешая дышать.
Черное и блестящее размазывалось по серому монолиту бетона, переливалось волнами, расплескивалось жирными щупальцами брызг. На глазах выпускало тонкие отростки, вытягивающиеся иглами, сужающимися до алмазной остроты на кончиках. Застывало угольно-непроглядными зеркальными льдинками, звенящими от накатывающего вслед холода.
Темнота наплывала из глубины коридора ли, тоннеля, уходившего куда-то дальше. Через лопнувшие и выгнутые разорвавшейся миной створки гермоворот леденел непроглядный зёв хода, приведшего Мрак. Из него, легко проникая ледяными стальными перьями под одежду, рвался внутрь ветер.
– Держись!
Он подхватил Машу, кашлявшую сильнее и чаще. Вокруг, все забористее и круче, звенел чертов мороз. Парок изо рта валил гуще, начав смахивать на дым. Пока руки и ноги работали нормально, но насколько его хватит – не мог даже предположить. Клинок, оставшийся, вздрагивал в ладони, уже уловимо начиная звенеть мерзнущей сталью.
Машу начало нести кровью. Крохотные красные точки-брызги рассыпались вокруг рта, замерзали в алые кристаллы, пока незаметные, но… Он не обманывался. Затхло смердящая трупом и почти зеленая кость, коснувшаяся ее и выплюнувшая заклятье, попала куда требовалось. Если он не справится – девчонка погибнет. Или рядом не окажется кого-то, знающего и умеющего спасать от такого. Другого, вернее, Другой.
Замкнувшаяся наверху ледяная стена обрекла обоих. Там, за ней, грохоча выстрелами, Семеныч с Рикером делали свое дело, убивая пешек, поднятых из небытия тьмой. Им проще, он сейчас бы не отказался оказаться там же, работая оставшимся тесаком и пластая в капусту давно должные сгнить тела. Там бояться было нечего, а уж справиться с ними, пусть почти десятками, смог бы. И плевать на искорки от остатков душ с жизнями, смог бы, смог!
– Акх… ах…
Маша плюнула сильнее, размазывая по подбородку жидкий кармин, почти тут же заблестевший схватившейся ледяной пленкой.
– Не засыпай.
Та вскинулась, уставилась прожигающим взглядом, очнувшимся от наваливающегося беспамятного сна. Внутри у нее почти рвалось, настолько хрипло Маша дышала, выдыхая все больше и больше своей жизни, окрасившейся в красное.
Он втянул ледяной воздух, кольнувший носоглотку и лезущий дальше, к легким. Вдохнул, понимая – что сделает, чувствуя единственный выход. И улыбнулся, поняв еще кое-что: права была старуха-цыганка там, далеко-далеко, оставшаяся за спиной. В молодости, пахнущей иначе, иначе катавшейся на языке и даже звучавшей по-другому.

… – Кровью зальешь все вокруг, не отпуская чужую жизнь, своей и другой кровью.
Старая ведьма, сидевшая внутри огромной фуры с полотняным верхом, скрипевшей колесами по пыли затерянного в Бессарабии степного чувала, оказалась права. Хотя и не чувствовалось последнего часа, да и не так думалось о нем.
Хотя кто может узнать свою смерть в лицо?

В провале, темнеющим впереди, едва уловимо зашевелилось. Прячется? Раз так, то все же боится, все же знает что-то про охотника, идущего по страшной дороге. Ждет, пока силы упустит на спасение девчонки, умирающей у ног. Сволочь.
Он скинул куртку, задрал рукав толстовки, не желая ошибиться и хотя видеть результат. Кровь не вода, Другие и не-мертвые знают эту истину как никто. Ему тоже не надо ничего объяснять. Сложнее, сделав выбор, просто начать…
Лезвие легко вскрыло кожу с плотью, прошлось от запястья и выше, нарочно глубоко. Холод останавливает бьющую внутри горячую соленую жизнь, надо дать ей разгуляться и рваться наружу не останавливаясь. Ровно до нужной секунды.
Кровь пошла охотно, не размениваясь на капли с потеками, почти выстрелив наружу небольшими струйками. Он сцепил зубы, надеясь на верно принятое решение и на себя, что выстоит и сможет не упасть в беспамятство от ее потери. Держись теперь сам, теперь только ты и тварь в темноте… Или твари.
Ладонь покрылась быстро остывающей влагой и он почти ударил ею, раскрытой, в стену, переливающуюся острыми срезами черных бриллиантов. Боль, неожиданно яркая, ударившая вместе с тысячью шепотов, вторгшихся в голову, накрыла острым покровом из миллиардов раскаленных игл.
– Дева Пресвятая!
Он скрипнул зубами, точно сломав пару, успел остановить себя самого, рвущего руку от жадно застывающего прямо в ней льда, проколовшего мясо, раздвинувшего кости и желающего начать их ломать.
Боль хлестнула еще, но оказалась лишь в помощь. Он пришел в себя. И сказал нужное слово, когда-то узнанное в старых книгах, покрытых досками, обтянутыми посеребренной кожей.
Слово ушло в загустевший лед, накрывший их с Машей, выдыхающей уже почти одно красное. Ушло, растворилось, спряталось. Сердце стукнуло, замерло в страхе.
Сине-зеленая плетенка татуировок расползлась змеями, ожившими и потянувшимися к зеркальному льду. Кровь, почти остановившаяся и ставшая таким же льдом, вдруг рванулась следом, вгрызаясь в острый антрацит стены. Та треснула сразу, побежала разломами и почти завизжала крошащейся тьмой.
Чернота прохода зашевелилась, начала оживать, накатывать новыми волнами холода. Но не справилась, не смогла совладать с древним знанием, оставшимся в звуках сказанного. Мрак отступал, слабый и крывшийся в человеке, перешедшем на его сторону. А он… не мог даже встать и попытаться догнать, разобраться – кто же Проводник, запомнить эту суку, догнать и убить потом… Если получится, это «потом».
Вокруг трещало, с хрустом лопалось и разлеталось битым стеклом. Черный лед, крошась блестящей трухой, плыл дымом, поднимающимся вверх и пропадающим. Стены, освободившиеся от холода, блестели испариной и черной сеткой трещин, рождающих плесень. Бункер, много лет не желавший сдаваться, умирал на глазах.
Проход, спрятавший в своей черноте сбежавшего Проводника, заскрипел обвалом, загрохотал, чуть позже, ломающимся бетоном. Все правильно, Мрак не хотел, чтобы его эмиссара взяли по горячим следам и прятал того как мог. Хитрый древний Мрак, желающий играть дальше и не понимающий – некому бежать за скотиной, притащившей сюда не-мертвых. Ведь сейчас он сам, глядя на почти багровую руку, уходил.

В темные длинные коридоры, играющие тенями холодного света.
Орган? Здесь играла своя собственная музыка, звучащая сотнями разных звуков, сливавшихся в спокойный мотив.
Звуки улетали высоко-высоко. Под жесткие ребра острой крыши, китовым позвоночником держащей камень стен. Стрельчатые эркеры и ниши вдоль стен. Каменные застывшие головки горицвета и лилий. Серо-белые плиты с прямыми черными дорожками. Зеркально-блестящие, отполированные мастерами, временем и тысячами прошедших. Тысячами тысяч.
Оплывшие мириады свечей на бортиках стен, на светлых перилах, уходящих вглубь, на ладонях десятков холодных статуй, покрытых вышитыми серебром светлых покрывалах. Мерцающие холодные огни, бросающие свет из-под фресок потолка, моргают на хрустале, качающемся на тонких цепях. Бездымные голубые факелы в сверкающих платиной лапах-зажимах.
Свет чуть мерцал и изредка, совершенно неожиданно, пульсировал в такт звукам невидимого органа. Свет дрожал, менялся, ломано падал вокруг. Тускло отвечали тонкие строгие надписи на гранитах, вмурованных в полы вдоль дорожки. Золото вязи, рассказывающей римскими цифрами и буквами судьбы вершащих судьбы других. Сколько их? Не сосчитаешь. Много. Места хватило всем.
Блики прыгали неуместными салочками, догоняя друг друга. Неслись по мрамору стен и колонн, по барельефам, застывшим с вечными муками, агонией, страхом и редким покоем. Замирали, нащупывая такую странную плавную линию, и еще и еще. И, поняв, срывались с места, перескакивая с одного костяного шара на другой. Безумные догонялки сумасшедших и нереальных бликов, летящих друг за другом по сотням и сотням полированных черепов, смотревших на проходящих тут, день за днем, век за веком. Мертвые глаза, следящие с высоты стен, вырубленных из базальта.
Рыжие отблески светильников с ассирийским и ливанским маслом, вытянутые, ажурного плетения из тронутой патиной бронзы. Огонь колеблется, следует за холодным дыханием постоянного и вездесущего сквозняка. Отражается в зеркале одинаковых холодных арках из порфира и зеленоватой яшмы. Переливается золотой чешуей на ступенях грубого, с красными прожилками в трещинах, и древнего, видевшего цезарей и фараонов, известняка. Ступенях, ведущих вниз, все дальше и дальше.
Звуки здесь успокаивались. Не метались, не давили. Как-будто понимали, что суеты не нужно. Перекатывались тихими волнами через пороги ограждения, скатывались ленивым потоком по ступеням. Гулкие, тяжелые и ровные. Басовитым гудением поднимались вверх, прощаясь с оставленными залами и, почти показавшись, тихо-тихо, опускались в полутьму. Еле слышным шепотом касались лица, эхом отражались от камня, исчезая в вязкой тишине последнего коридора, чуть подсвеченного мертвенным серебром луны, пробивающейся через звездчатый проем у самого конька крыши.
Там, впереди, тени пропадали, плавно уходя в стороны. И из темноты, белая на белом, сверкающая, как полированная кость, замершая и всегда спокойная, выплывала Она. Алебастровая, тонкая, покрытая невесомой серо-звездной тканью, улыбающаяся полными губами из-под надвинутого капюшона, неизвестная и сразу же знакомая. И вот такую охотник боялся. И заигрывать с нею не спешил. Ни за что.
Сегодня Она его не встречала. Обиделась за прошлый раз?
Он, едва добравшись сюда, сел, чувствуя собственную усталость. Такую сильную, как никогда раньше. Прохладная плитка должна была отпугнуть, а оказалось наоборот. Вставать не хотелось.
Арка, где они встречались, чуть дышала из-за спины все тем же холодком, пахнущим свежестью и, как ни странно, малиной. Он повернулся к ней не задумываясь, ведь Её там не оказалось.
Хотелось привалиться к любой из статуй, стоящих по краям полукруглого узора, идущего вдоль прохода. Он, наверное, выбрал бы левую, та поблескивала гладкими прекрасными ногами настоящей красавицы, бесстыдно поблескивающей всеми изгибами, едва-едва прикрытыми каменной накидкой, сотворенной мастером так тонко, что мрамор казался прозрачным. Соседом у нее оказался атлет с кривым мечом-серпом и в глухом шлеме гоплита. К нему прислоняться не хотелось.
Да, прижаться спиной, вытянуть ноги и поспать, отдохнуть. Он даже качнулся в ее сторону, но стало лень. Сон охватывал со всех сторон, закутывал пуховым, как в детстве у бабушки, одеялом, утаскивал в себя. И так сойдет, отдохнут прямо тут.
Её ладони оказались невесомыми. Тонкие длинные пальцы с поблескивающими ровными ногтями, светящаяся белизна такой нежной, на взгляд, кожи. Серо-переливающиеся складки коснулись лица и он вздрогнул, понимая, что Её губы почти коснулись и…
– Не сейчас. Не время. Просыпайся.
Он вздрогнул, пронзенной ледяной молнией боли, воткнувшейся через висок в позвоночник, проникшей в живот, выворачивающей и одновременно разрезающей его на много-много частей, открыл рот, чтобы закричать…

И открыл глаза. Посмотрел на плесень, на глазах растекающуюся по старой штукатурке. Сел, стащил куртку и разодрал футболку, мотая руку, белеющую замершей курицей. Кровь остановилась одновременно со Словом, но лучше ему не стало, чересчур много ее ушло на спасение их двоих. Непонятное такое спасение, пока лишь отсрочившее смерть обоих.
Маша, закостенело-ледяная, смотрела глазами, становящимися все больше прозрачными. Она не кашляла, дышала красным, вылетавшим комариным роем. Час-полтора, не больше и все, этой храброй девчонки не станет, останется замороженная изнутри и высохшая колода, чернеющая и пахнущая гнилью. Чернокнижная гниль, заложенная Проводником в древнюю кость, поедала ее, просто так не остановить.
Жива! Надо успеть! Пока еще жива! Останься жив сам!
Он скрипнул зубами, снова ощутив острую крошку сломанных, ударил рукояткой тесака по голове, выгоняя никак не желающие уходить последыши-шёпоты Мрака, постарался отползти дальше.
Маша, всхлипнув, протянула к нему руку, беззвучно шепча о помощи, прося немного тепла, обычного человеческого тепла своему стынущему умирающему телу. Он чуть не взвыл от черной ярости, закипающей внутри и начавшего грызть голода, того самого, вытравливаемого десятилетие за десятилетием. Не смотри на меня, не надо, не надо!!!
Там, за спиной, на лестнице, оттаивающей все быстрее и звонко звучащей капелью и почти ручейками, бегущими все быстрее, зазвенело шагами. Тяжелыми уставшими шагами Семеныча, выжившего в мясорубке, закончившейся с бегством Проводника, выдернувшего из кадавров всю вложенную в них силу, прикрывшую эту тварь.
– Вот как.
Ушедшая на невидимый бой кровь сделала его слабее, чем обычнее. Там, посреди испаряющихся луж, стоял божедом. Стоял, криво ухмыляясь и смотря на них с Машей.
– Надо же…
Черный ствол АПСа появился из-за угла, смотря божедому в голову. Нежить не повернула головы, продолжая рассматривать двух лежащих у стены.
– Надо же, никогда бы не подумал встретить такое чудо в наше время и в наших местах, – божедом покачал головой. – Полагаю, этой женщине нужна помощь?
– А ты поломайся еще, сволота, – проворчал Семеныч, почти уткнув пистолет в его голову. – Понабивай себе цену, давай-давай.
– Мы поможем. – ведьма стояла там же, невидимая и старающаяся быть спокойной. – Не нужно драматических жестов. И попросите ваших товарищей не тыкать мне в спину острым.
– Это они еще не тыкают, стервь, – поделился Семёныч. – Если ткнут, так получишь самое сильное ощущение своей блядской проклятой жизни. Помогай, сука, и не думай, что у меня плохая память. Я вам эту подставу навсегда запомню.
– Запоминай. – божедом пожал плечами. – Нам твой век, что слону дробина. Я еще пионы на твоей могиле успею несколько раз пересадить. Раз десять. Поднимайте девушку на поверхность, а мне надо остаться с вашим другом.
Божедом пропустил двоих в черном, в масках, с стволами на ремнях через грудь. Ведьма, поигрывая красивыми светлыми бусами, чуть подергивала носом, все же выдавая волнение. За ней, в собственной крови, залившей поллица, стоял Рикер, весь подранный и совершенно не модный. Светлый стилет, старый, с узорами-наговорами по клинку, упирался ведьме в шею под подбородком.
Он отодвинулся, стараясь не мешать парням поднять Машу. А та все смотрела на него, не отводила глаз и хотела, надрывая себя, что-то сказать.
– Несите быстрее! – он сплюнул, смотря на голубой с белым, в кошачьих лапках, носок на ее ноге. Кроссовок, слетевший когда поднимали, подхватил подошедший божедом и убрал в карман своего пальто.
Он посмотрел на Семёныча, не убирающего АПС.
– Поднимись с ними и хватит грозить ножом ведьме. Уважайте чужую помощь.
– А ты с этим один останешься? Ты ж полумертвый, дружище.
– Останусь. Иди и контролируй.
Семёныч, зыркнув на божедома, тяжело потопал вверх, явно с облегчением. Бородатый здоровяк любил девчонку, как сестру, что ли, и очень хотел быть рядом. И это правильно, не хватало ему еще с ним бороться в ближайшее время.
– Плохо? – участливо спросил божедом, достав из портсигара вручную набитую папиросу и прикуривая. От спички, достав ту из спичницы, золотой, само собой. Привычки, въевшиеся в молодости, сложно растерять.
– Вроде как не понимаешь, что ли?
Божедом выпустил дым и бросил что-то звякнувшее. Перчатку тварь не снимала, и правильно. Рукоятка сломанного тесака красовалась узором из серебряной проволоки, крест-накрест пересекая морскую кожу.
– В такие моменты меня неудержимо тянет стать злым, как и полагается. – протянул, с ленцой, Другой. – Мне бы пришлось выбираться вон через тот ход, убить одежду, содрать кожу, но я бы ушел. Покойник всегда договорится с землей, ты же знаешь, верно?
Он не ответил. Божедом был прав, захоти сейчас и все, конец этой длинной дороги оказался бы неожиданным, очень больным и страшным.
– Хочешь расскажу, почему не поступлю таким образом?
Он кивнул.
– Хорошо, сейчас. Только вот, на, тебе оно очень сильно нужно, как понимаю.
Кусок мяса, аккуратно завернутый в провощенную бумагу, божедом достал из своего странно-бесконечного кармана как маг кролика из цилиндра. Швырнул, наслаждаясь тут же задрожавшим лицом убийцы своих собратьев и ухмыльнулся.
– Сырое, свежее, почти парит, с кровью. Жри, пес, наслаждайся, восстанавливай силы. И думай – чье оно?
Сука…
Голод раскрутился внутри, обжигая кишки, желудок, пищевод, почти осязаемо потянувшись к так явственно манящему шматку плоти. И он не смог удержаться сам и не смог сдержать его, не думая, не рассуждая, просто схватив чертов мясо и начав жрать его, отрывая куски и почти давясь.
Мрак, его эхо, все это время довольно гулявшее вокруг и ждавшее возможности проникнуть внутрь, по-кошачьи, ошутимо всем телом, фыркнул и ушел. Скрылся, растекшись вместе с остатками дыма во все новые и новые щели, раздирающие бункер.
Кровь не вода, не по вкусу, не по цвету, не по сути. Божедом принес не человечину, ее вкус ни с чем не спутаешь. Другой, не воспользовавшись вторым из выпавших шансов, курил и смотрел, как он жрал. Глотал шматок за шматком, радуясь оставшемуся ломтю, ведь божедом совсем не поскупился, принес в бездонном пальто килограмм, не меньше.
Он не смог умереть, хотя должен был. Почти нырнул с головой в ее давно зовущие темные и прохладные коридоры. Поверил, что его отпустили, оттянув срок такой долгой жизни еще ненадолго. Как же…
Это зверь, прячущийся внутри, не захотел расставаться с живой и яркой действительностью, снова предал, снова чуть не проник в него полностью и едва не убил. Кого?
Машу, кого же еще. И божедом это знал, сволочная древняя скотина, такая же, как он сам, всепонимающая и хитрая, желающая потом, как выпадет случай, слупить с него должок.
– Меня вот гложет один вопрос, если ты не против. – Божедом, старательно играющий роль почти нормального человека, затушил папиросу в красный след крови. Понятно, чьей.
– Ну?
– Ты все, полагаю, будешь из военных?
– Да.
– А звание, господин?..
Звание ему подавай, паскуде. Как будто ему с того что-то обломится. Имя, фамилия, звание, что еще? Все похоронено и забыто, чужими жизнями, как грубыми нитками, сшито, в сырую землю зарыто и похоронено.
– Поручик.
Божедом криво усмехнулся, не пряча свой острый частокол за тонко-резиновыми губами.
– Ваше высокопревосходительство, не ошибся все же. Свояк свояка чует издалека. Воевать-то по-людски довелось, эге?
Нет, расспросы не просто так, не взялись от скуки или просто поразвлечься. Шиш тебе, а не правду, не заслужил еще. Кусок мяса? А что, кусок мяса, его уже нет.
Он вытер рот куском футболки, только что бывшим перевязкой. Мясо затянулось, как ни в чем не бывало. Покосился на оставшийся тесак, на рукоятку от его умершего товарища, на божедома.
– Ой-ой, какие мы неблагодарные…
Божедом усмехнулся снова. Какую игру он делает, зачем?
– Вы направили нас сюда специально?
– Мы?! – удивился тот. – Когда?! Если кто-то запудрил твои мозги, то не стоит кивать в нашу сторону. Мы успели прийти и помогли… наверное. Если твоя девка там, наверху, жива, то только из-за нашего тут появления. Мы почуяли вас, ваш страх и творящееся здесь, потому и пришли. Кто там тебе наплел вокруг да около, разбирайся сам.
– Ладно. – Он встал, накидывая куртку и глядя на все больше расползающуюся плесень. – Пошли наверх, нечего тут делать.
Божедом пожал плечами и встал. И только начав подниматься, бросил, не оглядываясь:
– Ты мне должен. Но не сейчас.

Глава пятнадцатая: золото, шелк и интриги

Он пил кофе, смотрел в окно и старался не думать. Просто разгрузить голову порой полезно, могут попасться забытые умные мысли.
Маша спала на диване. Укрытая почти по самый нос и высунув по колено правую ногу, сопевшая заживающей носоглоткой и беспокойная. Раз в полчаса Маша, как молодая гончая, затевала бег, драку или еще что-то такое же динамичное и не особо приятное. Иногда скулила, иногда всхлипывала, как от боли. Он оказывался рядом и давал пить отвар, оставленный ведьмой. Уже вторые сутки пошли.

Старшая Других, вытащившая Машу с того света, пожала плечами и не стала ничего обещать.
– Никаких гарантий, и не тыкай в меня стволом. – Ведьма смотрела на Семеныча и в ее спокойных глазах медленно закипала ярость. – Я не всемогущая, делаю, как учили и как могу. Следите, поите, не давайте уйти. Сон целебный, но иногда люди в нем ходят, как лунатики, и творят такое…
Семёныч, кивнув, убрал АПС и вознамерился проводить ворожею до дома. Та отказалась, и отправилась в душевую, умыться и привести себя в порядок.
Тогда квартирка оказалась сплошь в распакованных бинтах, покрасневших от крови, летевшей из Машиных легких. Та харкала ею долго, не меньше часа с залитого внутрь странного варева, пахнущего медом, рекой и чем-то неуловимым. Антибиотики и иммуномодуляторы ведьма выписала прямо как участковый терапевт, почти неразборчивым подчерком и на листе блокнота с эмблемой строительной конторы, невесть как оказавшегося в ее сумке.
– Что? – Ведьма поправила очки с диоптриями, извлеченные из футляра. Те оказались настоящими, с диоптриями. – Мне ее на ноги ставить сушеными мышами и мазью из жира, вытопленного из младенцев, что ли?
Семёныч не спорил, поскрипывал стулом, потихоньку проседавшим на ножках от веса раскачивающегося здоровяка.
А ему самому спорить с этой Другой, точно знавшей что делает, не хотелось. Ему самому было еще очень плохо, так, что желалось уйти отсюда куда подальше, и идти. Не сворачивая, пока не упрется в студено дышащее ледяное море. Там и остаться, уснув где-то в черных скалах, сплошь в трещинах и отнорках.
– Вместе с той дрянью, в нее попало столько инфекции, что тут антибиотики широкого спектра только и помогут. – Она достала из сумки печать с завинчивающейся крышкой, прижала к рецепту. – Иммуностимуляторы полезны, а свежих кореньев с травами где я вам возьму почти в зиму? Вот, аптека вам в помощь.
Ведьма поклялась на своей крови, оставив Семёнычу аккуратно срезанный локон. Здоровяк сам выбирал место, где стоило срезать волосы, чтобы не попались нарощенные и чужие. Доверять Другим в их планы совершенно не входило. Но Маша, к ночи, вроде бы пришла в себя и заснула. Тогда ведьма встала и направилась в душ.
Не дойдя, оглянулась и уставилась на него.
– Надо поговорить, охотник.
Семёныч тактично отошел к окну и уставился наружу, в крапающий дождь и слякоть. Помахал Рикеру, дежурившему напротив в газельке-аварийке газовой службы.
Ведьма включила холодную воду и долго, с видимым наслаждением, умывалась. Он стоял у двери и ждал, ведь не зря же та позвала его с собой.
– Мы не имеем к этому отношения. – Ведьма вытерла лицом бумажным полотенцем, рулон висел в стойке у зеркала. – Не имеем.
Он кивнул и посмотрел под ноги.
– Боишься?
– Знаю, как будет. И не хочу.
– Тебе-то опасаться меня? – судя по звукам, ведьма не шевелилась. – Или ни разу не видел такого?
Он не ответил. Сказал же – знает, как будет. Сумка зашуршала, когда та доставала нужное. Плоская банка, наверняка со всем известной надписью, чтобы не вводить в искушение и не давать зацепок. Раньше ведьмы пользовались коробочками для притираний, хранили и любили своих подружек, из черненого серебра или даже золота. Еще бы, в них пряталась очень нужная сила.
Запахло озером, чуть застоявшейся водой, луговыми цветами и чуть жирным. Крема без жирного не сваришь, всем известно. Особенно, если тот варится в ведьмином котелке, с наговорами, в нужную ночь, с необходимыми травами и для одной цели. Поражать, порабощать и заставлять мужиков становится ручными собачками. Ну и, да, просто чтобы хорошо выглядеть.
– Ладно, хотя… – пальцы легонько и влажно размазывали вязкое и вкусно пахнущее по ее лицу, превращая симпатичную женщину чуть за сорок в красавицу, достойную экрана. – Знаешь, даже обидно. Я же женщина, а ты на меня не смотришь.
– Ты очень красивая, – поделился он, – лишний раз напомнить о таком, что ли, нужно?
– Женщинам оно всегда приятно, – судя по звуку, ведьма пожала плечами, – разве нет?
Он не ответил, дожидаясь, пока та все уберет и развернется.
– Проводишь меня?
Вот что тут сказать?
Да, Другая стала не просто милой, интересной или привлекательной. Ведьма превратилась в настоящую красавицу, такую, когда глаз не отвести. Белая, светящаяся изнутри, кожа, прозрачно-зеленоватые глаза, даже волосы, собранный в строгий пучок в первую встречу, сейчас распустила. И те оказались длинными, волнистыми и густыми, в своей кажущейся тяжести бывшие невесомыми, не просто светлыми, а золотящимися свежими колосьями на поле, едва-едва колыхающимися пот ветром. Длинная тонкая шея, грациозная, по-настоящему аристократич…
– Ты редкостная сука, знаешь ли. – Он покачал головой, чуя, как горят татуировки, уже начавшие свои змеиные шевеления, защищая хозяина. – Не в то время и не в том месте.
– С таким, как ты, всегда место и время. – Ведьма улыбнулась. Естественно, что очень красиво и маняще. – Это как залог безопасности, ты же понимаешь.
Да, он понимал и даже хорошо. Слишком, если быть точным, помня о двух своих первых ведьмах, пойманных за Уралом много-много лет назад. Близняшки-купчихи, с оставленным наследством, мирно и спокойно жившие в уездно-горняцком городке. Убить их не смог, помня о наваждении, где мешались смуглая кожа, черные, гладкие как шелк, волосы, горячее и упругое… Потом, глядя на караван монгольских лошаденок, забирающихся в сопки и везущих сестер в Китай, ему так и не вспомнилось – с кем же из них случилось быть? Или те менялись, все несколько приходов в гостиницу с десятью нумерами, заставляя его, вновь и вновь, окунаться в медвяную сладкую глубину каждой?
Тогда ему было всего ничего, особенно по меркам сегодняшней жизни, такой долгой, что порой не верилось самому. Он не понимал самого главного – ведьме, какой бы хитрой, умной и умелой та не была, не справиться с черно-зеленой защитой, сплошь покрывающей его тело, не пропускающей наговоры и предупреждающей об ударе ножа, удавке или наговоре, сплетенном с выстрелом мертвецко-костяной пищали.
Потому залог безопасности, барьер, выставляемый собственным мозгом, помнящим каждую из попытавшихся одурманить и отвести потом глаза, чтобы не потерять голову, ссеченную ударом тесака. Полюби ведьму один раз, пусти в сердце и едва ли сможешь убить ее потом. Эта вот, смотрящая куда там голливудским звездам, куда красивее любой из пластиковых кукол, выходящих из-под ножа хирурга, знала.
– Я хочу поговорить. – Тон не воспринимал возражений. – Тебе это нужнее, чем нашим или мне. Мы-то, случись что, все равно останемся жить. Твои люди – нет.
Права. Если Мрак вдруг прорвется, раздувшись гнойником хотя бы нескольких районов этого города, затягивая черной паутиной дома, дороги и почти само небо, Другие выживут. Они умеют выживать, приспосабливаться, входить в союзы и поддерживать победителя.
– Пойдем.
Семёныч покосился недоуменно, но не обеспокоился, доверяя. После льда, холода и Мрака бункера они уже приняли его своим, открываясь и стараясь стать товарищами. Если бы знали правду, остались ли хотя бы отзвуки попыток подружиться? Он знал ответ, потому и оставался сам собой, приехавшим просто сделать нужную работу. Дружба для нормальных людей, не для него.
«А как же Маша, дурень? Зачем ты полез за ней, а, вроде как не зная – что и как будет? Враль, трепло и балабол!»
После такого, как вчера вечером, Мрака и собственной полусмерти, в голове частенько поселялся знакомый голос. Вовсе не его, совершенно. Женский, хрипловатый, жесткий и тянущий слоги. Да что голос… Ему даже доводилось видеть кому тот принадлежит. В вещие сны он верил, ни раз уже столкнувшись с правотой увиденного в мгновения между полным покоем и бодрствованием.
У него, еще в детстве, появилась гадалка. Ну, так ему хотелось считать, глядя на прямые черные волосы, чуть вьющиеся на концах, яркую одежду, браслеты, серьги, монисто и даже платок, расцвеченный узорами на голове. А еще никак не получалось разглядеть лицо, оно размывалось, выскакивало из памяти как мыло из пальцев.
Тяжелый подбородок с ямочкой. Крепкий большой нос. Черные глаза. Слишком длинные и широкие губы. Цыган он насмотрелся достаточно, но тут не их кровь, бурлящая и обжигающая, как перец в венгерском гуляше.
Лица собственной то ли совести, то ли интуиции, говорившей с ним после близкого Мрака, запомнить не смог. И спорить с ней не желал, никогда не обращаясь к врачам-мозгоправам, ни тогда, ни, уж тем более, сейчас.
В жизни хватало совершеннейшей дичи, чтобы еще переживать по поводу голоса в голове, общавшегося только насчет его поступков и не лезшего в дела.
«Не отвечай, привычно, не обижусь»
Это точно.
Даже не вечерело, стемнело полностью, окутавшись сизым плотным туманом, кое-где разрываемым персиковыми фонарями. Ведьма, только выйдя из дома и стоя в подворотне, выводившей на улицу, щелкнула пальцами и, совершенно бесшумно, посвистела, зовя кого-то. Оставшийся клинок так и просился наружу, но Другая не казалась опасной, подняв правую руку и сжав ладонь в кулак.
Скрежетнуло, и прямо на пальто, аккуратно прихватив кривыми когтями, приземлилась небольшая серая птица.
– Мой кобчик. – Ведьма показал ему птицу, подняв руку.
Да, маленький сокол, странно серый, совершенно без светлых пятен и необычно большой. Хотя, птица явно непростая, пусть и говорят в сказках, мол, ведьма с воронами и котами знается. Эта вот знается с соколом, такие дела.
Ведьма поднесла кобчика к губами, прошептала несколько слов и отпустила. Тот юркнул наружу, а хозяйка знаком показала – стоим и ждем. Чего, интересно?
– Если рядом с тобой постоянно станет крутиться ворона, лучше молчи и не делай чего-то необычного для всех остальных, и нормального для тебя. – Ведьма говорила очень тихо. – Вороны птицы такие, кто знает, кому они могут что донести, верно?
Кобчик юркнул внутрь, присел на плечо, защелкал и снова сорвался, улетев.
– Можно идти. – И она сама подставила ему руку. – Мой милый кавалер…
Двигалась ведьма царственно, плавно переступая длинными ногами, делая четкое «цок» и глядя только вперед. Тонконосый королевский профиль портил лишь истинно ведьмачий острый подбородок, выдающийся вперед и вниз. Давным-давно считалось – колдовство делает чернокнижников уродливо-страшными… Он так не думал.
– Чьи вороны?
Та не ответила, тихонько вздохнув. Нет единства в рядах Других, как не посмотри, вроде бы и нужно им держаться друг друга, а у них все козни с интригами, прямо Мадридский двор, не иначе.
– Ты встретил стригоя. – Ведьма не спрашивала, утверждала. – Потом отправились в бункер, где чуть не погибли. Нам такого не надо, пропадет весь этот блядский цирк, с их сраными «Рогами и копытами», вроде бы и хорошо. Но ведь тогда придут другие, приедут со всех городов, начнут искать, шерстить, погибнут самые безобидные из нас, как всегда. И другие…
Замолчала, оборвав себя на полуслове. Другие боятся Института, тот работает жестко, пусть и искать у них получается намного хуже. Зато взяв след, все как один, превращаются в самых настоящих легавых, не отпускающих до последнего, роющих по самым крохотным незаметным ниточкам. Он знал, сталкивался, даже хоронил несколько таких героев, полив бензином и спалив в труху к чертям собачьим.
Для Института он сам и его товарищи являлись той еще лакомой целью. Ровно как Другие или Мрак.
– Я не хотел ее трогать, думал, дать ей уйти. Теперь придется убить, рассказать она вряд ли что расскажет. Тем более, может просто не помнить.
– Не люблю ее соплеменников и сама девчонка мне не нравится. – Ведьма породисто дернула лицом в возмущении. – Не воспитана, хамка и прост гнусь. Занималась всякой грязью в жизни, а потом стала еще хуже. Но…
Грязью занималась, надо же, кодекс чистоплотности от женщины, наверняка начинавшей с травления плода и приворотов с заговорами на чужих жен с мужьями. Во как.
– Но она умна. И уж точно не останется здесь, надеясь на твою смерть.
Он не ответил. Это только его личное дело, как наказать за вероломство с обманом, ведьме знать такое не нужно. Помогла, хорошо, долг местным Другим увеличился.
– Да, мой милый кавалер. – Ведьма остановилась с выверенной точностью. Прямо между красивым гнутым фонарем и все еще не опавшим вязом. Стояла, окутанная мягким светом, прорывающимся сквозь туман и золотилась, прямо как поблескивающая от сырости листва.
– Да, мой дорогой, – повторила ведьма. – Прекрасно понимаю твои мысли, да, ты мне тоже должен. Ба!
Она плавно подняла руку и раскрыла ладонь в черной перчатке, подняла голову, смотря вверх и улыбаясь.
– Снег пошел…
Снег летел ровными большими хлопьями, медленно падающими по спирали. Белый лепесток упал на черную кожу, замер, девственно чистый и красивый. Фонарь, едва уловимо загудев, притух, потащил за собой свет, подмигнул следующему и другим соседям, вдруг растворяя ночь в темноте.
Зато луна вдруг проглянула со всей силой, серебрясь на черном покрывале с едва уловимыми искрами звезд. Ведьма, чертова хитрая сволочь, оказалась рядом, уставилась глаза в глаза, где, катясь свежим, из штампа, рублем, катилась луна…

Лунное серебро голубое и чистое. Вливается внутрь, легко прокалывая вроде бы плотную ткань, прячущую окна. Растекается, колдовское, превращая обычное в настоящее чудо.
Гладит, опережая пальцы, теплый сонный бархат, прячущийся под одеялом. Сон, накрывший с головой, нехотя-нехотя, сдается, прячется подальше. Подождёт, не страшно, жизнь слишком прекрасна и коротка. Лови ее за чёрно-звёздный хвост, тяни вслед сползающему с мраморно-гладкого прекрасного плеча рядом. Прижмись губами, втяни всем собой, чуть задрожав от вдруг очнувшегося вслед серебристо-голубым лучам зверя, вдруг ощутившего такой сладостный голод.
Женщина пахнет только собой и сотней оттенков в придачу. Ванилью, фруктами, цветами геля вечером в душе, кофе, цитрусом, лавандой или россыпью запахов, собранных в креме с лосьоном, нагревшейся атласно-гладкой тканью, прячущей её в постели, рассыпавшимися по подушке волосами, темнеющими или почти невидимыми и своими духами, без которых она не она.
Нельзя, совсем нельзя открывать сразу. Сон обидчив, а его тепло коварно. Серебро мягко струится внутрь, надо лишь следовать за ним, пальцами, губами, всем собой. Стать теплее, горячее, мягче, нежнее сна. Чуть касаясь, едва задевая, почти не тревожа. Пусть чёртово это одеяло, прячущее под собой всю нежность и страсть мира вокруг, сползает медленно. Пусть… так даже лучше. Так куда интереснее. Так совсем красиво.
Луна, кошка и женщина сёстры, не иначе. Голубое и кажущееся холодно-бесстрастным серебро творит чудо. Плавно, мягкими ленивыми движениями, такими точными и нужными, превращает живую красоту в волшебство. Переливается по плавной линии от плеча и ниже, касается серебряной краской, ложаясь невидимым мазком, одним за другим, хватается за открытую кожу, блестит и переливается на ровно поднимающемся прекраснейшем боку, разбивается о полоску ткани, нахально закрывающую всё такое нужно у бёдер, очерчивает ее, делает границей, бежит дальше, по манящему изгибу, вдруг вздрогнувшему от пальцев на нем, крадется вниз, выхватывая полностью такую уставшую за день и такую манящую красоту, поджимающую пальцы.
Помоги ей и себе губами, стань теплом, прижавшись ими между плечом и шеей. Вот так, никакой резкости не нужно. Ай, какая наглая собственная ладонь, не удержалась, сбежала вниз, заползла за узкую полоску. Стоять! Вот молодец, спокойно. Вот и…
Луна, кошка и женщина точно сёстры. Все трое любят играть, любят тянуть, прячась и неожиданно ошеломлять собой, показавшись полностью. Игра живым тёплом, что для них лучше? Показалось, как вдруг невесомо прижалась там, где сейчас нахалка-ладонь? Показалось… Ох… Какой сильный, какой гладкий, какой тёплый, какой упругий козырь вдруг прижался к там, где сам уже горишь, никак не сгорая, тяжело наливаясь своим желанием, становящимся… ставшим просто несгибаемым. Вот где зараза…
Тонкая лямка, кажется, сама собой вдруг падает вниз. Луна, довольно моргнув, ослепляет, тут же даря новое чудо, само скользнувшее навстречу, мерцающее расплавленным жемчугом, темнеющее одинокой острой точкой посередине. Ткань уже сама не хочет ничего прятать, улетает в сторону, сползает, убегает, открывает тянущееся навстречу, такое же жадное, обжигающее, зовущее, добавляющее к её сотне запахов всего один, но такой сумасшедше-прекрасный. А слух…
Любовь звучит всегда разно. Только начало ее, громкое или нет, плавит вас своей горячей влагой и уже непонятно, где она тянется друг к другу громче. Да это уже и не важно.
Чистое лунное серебро прекрасно. Как и оно же, когда приходит в гости к своей сестре-женщине. И оно, голубое лунное серебро, ни разу не холодное. Но это уже зависит только от них двоих.

– Я бы предпочла, чтобы мне в живот уперлось такое же твердое, но не такое острое. – Ведьма сглотнула, еле дыша и стараясь не дергаться, ведь острие тесака упиралось прямо ей в пах. – Если не сложно.
– Что-то другое очень сложно. Убрать могу, но лишь почую еще раз…
– Хорошо. И провожать меня, пожалуй, не нужно. За мной приехали.
Давешняя «Волга», с кем-то, искренне напоминавшим огромного ворона в кожаной шоферской куртке шестидесятых, проглянула через сгустившийся туман. Остановилась рядом, почти неслышно урча движком.
Ведьма не стала ждать галантности и дверку в салон открыла сама. Обернулась.
– А раньше, встречаясь с понравившейся дамой, вы были таким же… экстравагантным, господин поручик?
Он сплюнул, понимая, что зря открылся божедому и не понимая одного – когда и как тот успел рассказать ей?
– О, кто-то еще знает об этом? – удивилась она, почти скрывшись внутри. – Это опять не моя вина. Моя лишь в любопытстве и давней подруге, старой чертовой карге, имеющей доступ к архивам Третьего жандармского управления и всех его наследников. И моей неуемной любопытности, вкупе с ее долгом мне. Ну, да и ладно. Оревуар, господин поручик.
Вот так, значит. Мещанка, желающая чувствовать себя дворянкой. Никакая, даже самая захудалая наследница фамилии, первой бы не простилась. Старая чертовка, грешащая на подругу. Хм…

Чуть раньше-5:

fade
to
black
Несколько серебряно-стальных цепочек, со звеньями в рунах, соединенных на концах и, вместе с пряжкой, прячущей на обратной стороне грузило из серебра, с острыми кончиками и то же в плохо заметных значках. Прекрасный, сука, кистень, иногда работающий удавкой.
Я успел снять ткань и ненужную часть пряжки.
– А ты еще любишь садо-мазо? – промурлыкала Настя, вытирающаяся полотенцем и очень, очень-очень, красивая. – Что же сразу не сказал?
Не говорить с Другими. Не смотреть в глаза, когда они говорят в трансформации. Не смотреть на остро-коричневый сосок и капли воды на смуглом, не…
Волосы не выпадают, не разрывается, разлетаясь клочками, кожа, не открывается в пугающе-киношных спецэффектах, пасть, ломая лицо. Да и она на самом деле не волкудлак. Она кошка.
Огромная, черная кошка, леопард, из-за особенностей пигментации называемый пантерой. Только моргни, и вот смоляная молния, миг назад бывшая красивой женщиной, летит к тебе, блестя зубами. И тут уж как все в твоих руках. В моих был мой почти невесомый кистень, опасный из-за вложенного в него и украденного у Других.
Пряжка прокрутила заметно-серебряный зигзаг, кривой и некрасивый. Хлестанула по оскаленной морде, сбив зверя в прыжке и отбросив почти на противоположную стену. Когти захрустели, впиваясь через штукатурку, оборотень раскинулась пауком, нарушая законы физики и здравый смысл.
Я пошел вдоль стены, разрывая дистанцию, стараясь оказаться подальше от твари, на глазах обернувшейся наполовину и смотрящей на меня. Звериными глазами человеческого лица, маленькой упругой грудью, втянутым мускулистым животом, сильными шелковыми бедрами и лапами, оставшимися наполовину черно-переливающимися густой шубой.
Настя облизнула губы, блеснула острыми клыками, усмехнувшись.
– Не стыдно бить девушку этакой гадостью?
Не говорить с ними, это главное.
– Я же не убила тебя ночью… Знала кто ты, пропахший моими уничтоженными близкими.
Не говорить, не смотреть в глаза, не читать молитв, если не веруешь, как я.
– Опусти свою плетку, оставлю целым и не стану убивать.
Драться с настоящим оборотнем посреди бела дня и голышом – то еще удовольствие. Особенно, когда у тебя просто нет оружия, нужного чтобы покалечить или убить зверя.
– Опусти плетку, дурачок.
Мы двигались в дико-странном медленном па из вальса, кружась по комнате. Повернуться к ней спиной и броситься к двери – смертельно опасно. Напасть первым – опасно вдвойне.
Когти протыкали стену как картонную, оставляли дырки, сыплющиеся раствором и крошкой гипсокартона. Настя смотрела желтыми глазами и старалась убаюкать ровно текущим мурлычущим голосом.
Что-то не так, что-то не клеится. Что?! Запах суки на стене сбивал с толку, путал вязнущие мысли, мешался с едва пробивающимся дождем. Дождем? Он же был ночью, сейчас почти день! Оборотень зашипела, блеснув глазами, а я схватился за собственное оружие, надеясь развеять морок хотя бы болью.
Ненастоящий свет моргнул и пропал, оставив только всплески молний за окном и бледно-черную тень на стене. Сука!
Оборотни не умеют наводить морок, а раз так, то…
Позади скрипнул пол, стукнуло каблуками. Мрак обхватил мягкими лапами и утянул в темноту, полную чьего-то звонкого смеха, весело звенящего ледяными колокольчиками.

Запахи. Звуки. Когда не можешь смотреть, слушай и нюхай, ты умеешь, чувак, вряд ли теперь когда забудешь каково слепым. Пользуйся.
Моют постоянно и с чем-то для легкой дезинфекции. Но пыль тут как обязательная часть, хрен отмоешь. Лампа накаливания, не современный диод или глупая энергосберегающая, слышно потрескивание и запах, когда такая рядом, не спутаешь. ДСП, свежий запах недавно закатанной по плите меламиновой бумаги, густо воняет, отдает остатками формальдегида сразу с трех сторон. Ага, ясно.
Формальдегид в подобных ситуациях глупо считать вредным для дыхательных путей, чтобы помереть от его воздействия, нужно купаться в самой смоле или работать без респиратора на линии импрегнирования с прессом год, не меньше. Тут следует опасаться другого.
Въевшаяся пыль, горячее дыхание лампы, светящей в лицо, стремноватая офисная мебель в большом количестве, дешевое средство для мытья полов, оттого и воняющее так сильно. Что это, если тебя накрыли мороком?
Это госучрежедение, контролируемое Мраком или Другими. В данном случае, судя по всему, одно и то же, а хрен редьки не слаще.
– Не стоит притворяться более необходимого.
Голос женский и незнакомый. Значит, кто-то серьезная по местным меркам. Это очень плохо.
– Сними повязку.
Лампу она опустила, мать Тереза сраная, решив не мучить меня больше необходимого.
Прошлась, усевшись в глубокое офисное кресло напротив меня, прошлась, показывая товар, то есть себя, лицом. Оценил, ничего не скажешь, порадовавшись собственному интеллекту и его выводам.
Красивая форма у полиции, надо признать. Особенно, когда пошита по фигуре, скрывая нужное и подчеркивая необходимое. Особенно в таком страстном сочетании с чулками и туфлями, не купленными в магазине, а стачанными точно по ножке. С волнистой бурей волос, рассыпавшихся по плечам, скрывая погоны, где все же блеснула одинокая звездочка. Чин, значит, немаленький, городок крохотный, а она майор.
Макияжа почти незаметно? Зачем ей то эта хрень, коли хозяйка высокой груди, длинных ног, зеленых глаз и медной гривы самая настоящая ведьма? Тут красота есть всегда.
– Не стану спрашивать настоящего имени, если не против, хорошо?
Я согласился. Говорить имя ведьме – тупое занятие.
Изумруды глаз блеснули, хваля и обещая немного хорошего за честность. Не смотреть ей в глаза.
– Запоздало.
В глубине меняющегося малахитового взгляда постоянно перекатывались рыжие всполохи и густо-чернильные тени, окружавшие вытянутый кошачий зрачок. Ведьма сильная, старая, сросшаяся с природой Других так плотно никогда нам не попадалась, и даже не слышали о таком.
– Ты подрал шкуру моей девочке, ей теперь придется отлеживаться.
– Я не просил ее нападать, не просил дурить мне голову и тащить к себе.
– Ой, какие мы гордые и сильные мужчины. Трахать себя она тебя тоже заставляла, что ли?
Ведьма усмехнулась.
– Ладно… Вопрос простой, инквизитор.
– Я не инквизитор.
– Мне так удобнее, уж поверь.
– Хорошо, буду для тебя инквизитором.
– Умница. Угадай, чего мне хочется от тебя, раз ты жив?
Тоже мне, секрет Полишинеля.
– Информации?
– Верно, мой хороший. И делать тебе больно не желается. Люди склонны врать, когда вытаскиваешь у них кишки и жаришь на сковороде. Ну, или зажимаешь в тисках член с яйцами.
– Ты добрая.
– Очень.
– Буду молчать.
Она наклонилась, пахнув ночью, дождем и древностью. Уставилась разгоревшейся зеленью чертовых ведьмачьих глаз, усмехнувшись:
– А вот это вряд ли.
Запах пришел сбоку, странный и знакомый. Тянуло ледяной падалью, сгнившей настолько, что даже в мороз та пробиралась в нос. Шагов не услышал, вместо этого, к ней на руки, мелькнув черной молнией, запрыгнула крохотная ушастая кошечка.
Уставилась большущими глазами, переливающимися ало-багровым. Лениво зевнула, показав желтые змеиные клыки, и наклонилась ко мне, дохнув из крохотной пасти смрадом настоящего Мрака, пришедшего по мою душу.

Глава шестнадцатая: светлая суть темной души

Маша пришла в себя. Лежала очень бледная, с руганью не разрешала помогать водить в туалет и питалась жидкими фруктовыми кефирами. Ведьма наведалась один раз, проверила, оставила заваривать странно пахнущий сбор, не похожий даже на травяной чай. Семёныч забрал тот для Рикера, на исследования, а Маша продолжила глотать разноцветные закваски с сахаром и заливаться крепким и черным, аки чифир, чаем.
– Поправишься, потом опять злиться будешь, – ворчал Семёныч, но Маша только фыркала в ответ, наяривая вместе с чаем конфеты. Боевая командующая единица «Рогов с копытами» оказалась той еще гурманкой, предпочитая исключительно польскую вишню с коньяком в шоколаде.
– Кашу ей свари.
Семёныч и Маша покосились на него и, одновременно, скорчили рожи. Если Марье вступало поесть чего-то кроме чая с йогуртами, Семёныч отправлялся охотиться за всяким дерьмом, типа хот-догов, шашлыков на вынос, шаурмы или обычных макдаковских бургеров. Пару раз в квартиру даже попадали неплохие аджарские хачапури, вкусно пахнущие растопленным маслом, сыром и желтеющие яйцом.
– Сам кашу ешь! – Маша сделала еще одну рожицу и потрясла над губами бутылкой как-бы малинового питьевого черт-пойми-чего. – В детстве налопалась, аж по уши вся в овсянке с гречкой была.
Спорить с выздоравливающей ему не хотелось. Если чуть не помер, так многое потом кажется иным, даже легко усвояемые наборы сложных и совершенно не полезных углеводов.
Когда Машу перестало шатать из стороны в сторону, пришло время не бояться за ее самочувствие. И так, потеряли пять дней, не меньше.
– Есть хорошая сталь в загашниках?
Он смотрел на Семёныча, мало надеясь на хорошее. Без близнеца оставшегося тесака чувствовал себя голым, непривычно не находя того на поясе за спиной. Это плохо, сбалансировать собственные силы стоило раньше, чем те пригодятся. Но верить в хороший клинок тут, в Самаре, в конторе «Рога и копыта», с их едва справляющимся штатом… не выходило.
А отковать новый – целая проблема. Он знал где, знал – кто сможет, знал – где взять сталь с серебром, но это все будет потом, не сейчас. Как быть?
Семёныч, хмыкнув в бороду, кивнул. Правда?
– Правда?
– Да. Пойдем вечерком, когда все закроется.
– Что закроется?
– Все закроется… А ты, значит, товарищ, уже нацелился кого в сечку рубить?
Он кивнул в ответ. Начать придется с той, предавшей хорошее и себя саму, сейчас сходившей с ума внутри стен собственной квартиры.
– Ну, я тогда с тобой пойду.
Семёныч пожал пудовыми плечами, хлопнул по коленкам и встал. Маша, недоуменно смотрящая на них, даже поперхнулась.
– А я?!
– А тебе постельный режим. – Семёныч достал сигареты и закурил. – Куда ты собралась, с того света только вылезла.
– Может, в жопку пойдешь? – поинтересовалась Маша и встала. – Я сейчас…
Он оказался рядом, видя, как обеспокоенно смотрит Семёныч, но понимая – больше тут никак не справишься. Он понимал Машу, но соглашаться не спешил. Инициатива хороша в здоровом состоянии, а в ее – лишь вред. Маша широко раскрыла глаза, когда взял ее на прием, завернув руку за спину и почти воткнув лицом в пол. Отпустил, толкнув не обидно и не сильно.
– Хочешь попробовать еще?
Маша хотела, да еще как. Ударила ногой, не вставая, метясь ему в яйца, почти неожиданно. Акробатикой занималась, что ли? Поймал ногу за сильную щиколотку, выкрутил, заставив ее вывернуться и уставился в злющие глаза.
– Я просто человек. Но собираюсь идти убивать запертого и явно голодного стригоя, ведь ужин ей умудрился обломать. Как думаешь, нужно ли нам следить за тобой, либо надо думать о ней?
Маша фыркнула, но ругаться в ответ не стала.
– Как ты ее запер? – поинтересовался Семёныч. – И зачем?
– Не поверил, но все же хотел надеяться на лучшее. И зря. Наговор, на дверь замок из ее же волос, просто так не снять. Если, конечно, ее не выпустили… специально.
– Возьмите Рикера, – попросила Маша, – будет опасно, а он, хоть и сидит в кабинете большую часть дня, самый лучший.
– Возьмем, не переживай. – буркнул Семёныч. – Я вот теперь думаю – где квартиру новую искать. А ты сейчас с нами в офис поедешь, в моем кабинете поспишь. Засветили хату, ничего не скажешь.
Верно, засветили так, что впору валить прямо сейчас. Если знает ведьма, будут знать остальные. Пусть и тайну особо из этого не сделаешь, но стоило попробовать быть осторожнее.
– Сейчас ее отвезем и займемся твоим вопросом. Там же, – поделился Семёныч, – так что не надо сверлить меня взглядом и все такое. Могли бы и раньше, вообще-то, если бы кое-кто соизволил рассказать о собственных планах… Так, хотя бы поделиться самую чуточку.
Бородач был прав, спешка хороша при ловле блох. Тем более, драки с стригоем не избежать, и она, голодная и злая, сейчас еще то чудовище. Как бы не вышло воспользоваться самым простым вариантом – спалить к чертям собачьим дом вместе с кровопийцей Ириной, прикованной древними словами к своим квадратным съемным метрам.
Маше все порадовались, все, ставшие еще меньше по составу. Двух оперативников так и не отыскали, новых предстояло только найти из перспективных обычных людей, замечающих странное вокруг себя. С Урала к ним выехала на выручку целая партия, но самарские вполне осознанно предполагали от этого поворота сплошь неприятностей. Начнут носы совать повсюду, если не притащат с собой ревизора на их головы. В запасе оставались сутки, уральские ехали на машинах, везли экипировку с амуницией и где-то даже умудрились встрять в поиск кого-то из совсем старых Других.
– Пошли, – сказал Семёныч, – прогуляемся. Адрес скажи Рикеру, он подъедет куда нужно и даже осмотрится.
– Хочешь прямо днем?
– От солнца она не сгорит, как понимаю, но ослабеет. Ясное дело, ты с чего-то привык ночью работать, не спорю. Но там новый район, стариков нет, молодежь только к семи до дома доберется, отработаем без пыли.
– Как скажешь.
– Экий ты вдруг сговорчивый, я удивлен… – Семёныч, идущий впереди, вышел на улицу. – Адрес не сказал.
– СМС ему написал.
– Хорошее дело, все эти новые технологии, верно?
Хорошее, хотя все относительно. Другим мобильники помогают, но и без них они останутся с глазами, ушами и письмами, доходящими с ветром и крыльями. Им такого не дано, во всяком случае, не всем. А Мрак… А Мрак всегда пользуется удобным и новым, иногда даже лучше людей.
Осень за прошедшую, почти, неделю с приезда стала другой. Золота почти не осталось, а вот серело, чернело и чавкающе хлюпало все больше. Снег, вроде бы, даже пару раз выпадал, но все больше по окраинам, миновав старый центр. Вот и сейчас им шлось в ветер, но без каши под ногами, лишь по лужам после позавчерашнего дождя и жидкой размазне из грязи, раскиданной по тротуару натуральными коровьими лепешками.
– Куда идем?
– В музей, – пожал плечами Семёныч, – не, натурально, у нас тут неподалеку музей военного округа, как раз недалеко от бункера, кстати.
– И что в музее?
– Всякие нужные тебе ковырялки, не подумай, что с витрин или композиций, не. Всякий уважающий себя музей имеет запасники, а уж у нашего, что в паре сотен метров от штаба армии и бункера, такой загашник солидный. Глубокий, большой и даже с наполнением, времен Гражданской войны с чапанными бунтами.
От как…
Чапан – это такой мужской кафатан – не кафтан, армяк – не армяк, именно чапан, с запахом, с воротом, аккурат для Заволжья с его степями, ветрами и прочими капризами природы. А бунты так назвали именно из-за них, чуть позже всяких там Антоновых на Тамбовщине, зашлась и ставропольская земля, зацепив Самару с Оренбуржьем.
Ставропольская из-за Тольятти тот раньше назывался, как основал Василь Никитич Татищев, Ставрополем-на-Волге. Вот тут мужики в чапанах и бунтовали, аккурат, когда для голодающего Поволжья чекисты собирали все возможные ценности у остатков буржуазии со старорежимниками.
– Земля тут, в городе, знаешь какая?
Он знал, но мешать разболтавшемуся Семёнычу не спешил, пусть его говорит.
– На метр, не меньше кровью пропитана с семнадцатого года, да и в тридцатые вроде как тут творилось такое…
– Прям с семнадцатого?
Не удержался, поддел, как смог.
– Да… у нас тут кого только не было, КомУч, Дутов, чехи, эти то, суки, кровью хорошо все полили. Ну, потом Гай завернул все обратно и накидал по щам всем, кто под руку попался. Так что… тут, в городе, каждая стенка помнит, кого к ней ставили, кого стреляли, кого рубили с потягом.
Он не спорил. Только хотел поинтересоваться.
– Сам-то за кого стал бы в революцию, красный или белый?
– Я-то? Я б к Нестору Ивановичу ушел. Мне что эти, что те, не по душе, хочешь верь, хочешь не верь.
Вот она, великая русская нелогичность, завязанная не только на любви к себе, но и к стране с людьми. Бывшие умнее – бежали за границу. Или цепляли красный бант со звездой. А такие вот, как Семёныч, уходили в Гуляй-поле, в ковыль, в степь коню по грудь, где обрез да шашка, больше ничего не важно. И заканчивали потом свою жизнь в гноище, боли и рвущихся от нее ампутированных культей. Или с веревками, промазанными мылом на шеях.
– А сам?
Он пожал плечами. Его выбор тогда оказался прост – он убивал. Убивал всю шваль и дрянь, лезущую отовсюду, чующую кровь с порухой, стремящуюся добраться до человечинки. Для него алым все озарилось еще в четырнадцатом, когда началась Великая война и ему пришлось перебраться с любимого Урала на Украину, вытаптываемую не только разнородными и разноговорящими войсками, но тварями, уже забытыми даже хранителями знаний о Мраке с его детьми.
Как-то ему пришлось укладывать в землю самого настоящего ящера, огромную тварь, выросшую из кучи трупов под Галичем, и далась она с огромным трудом, забрав с собой жандармскую команду, сожранную и сращенную с ее больной плотью. Обычные люди, кто поумнее, кто наоборот, кто-то даже сбежал, но понимая простого: такие демоны не ходят в одиночку. Прикончить не-мертвых, сожравших дерезртиров, у него тогда вышло куда быстрее.
– Эй?
Семёныч смотрел на него со странным выражением на лице.
– Что?
– Ты как призрака увидел.
Он пожал плечами.
– Не люблю призраков. Их сложно вывести, а неприятностей от них много.
– Ну да. – Семёныч показал на костел, остающийся справа. – А это, хотя ты раньше видел, наш костел, и…
– Он опоганен. Другие собирались в нем какое-то время. Надеюсь, им хватило ума перестать это делать.
– Ты полон сюрпризов, мой друг. – Семёныч кашлянул и закурил. – В первую ночь ты сюда пошел, что ли?
– Да. Попался, как кур в ощип.
– Как-как?
– Как кур в ощип. Обычно слышат, как кура во щи, но это неверно. Курей ощипывают, сразу после смерти, так что попасть во щи для курицы – это как мертвому припарка. Ощип же констатация факта их физической смерти.
– Высокодуховная у нас беседа складывается. Разбор старорусских выражений и правильное их применение.
Он усмехнулся. Бородач ему нравился своей несуетной точкой зрения, спокойствием и явно проглядывающим цинизмом. Из таких всегда выходят хорошие врачи, хотя… Иногда, намного раньше, еще оставшийся романтизм назойливо старался сравнивать его с докторами, с хирургами, благородными рыцарями ланцета, зажима и скальпеля, отрезающих больное ради жизни всего организма.
Времени с тех мыслей минуло довольно, чтобы начать ощущать себя ассенизатором-золотарем, не больше.
– Я вот в толк не возьму. – Семёныч выкинул окурок, метко и щелчком отправив в урну. – Мы с тобой не связывались, как ты у нас появился?
Он пожал плечами. Раз бородатый не в курсе, то и не стоит его посвящать. Институт, всегда находящийся рядом и в тени, рад получить любую информацию о самой Страже, переварить, проанализировать и найти больные точки. Институт, с самого основания, не любит конкурентов и не пытается помогать убивающим порождения Мрака или Других. Тоже неудивительно, они же для них опытный материал, необходимое Зло, идущее в работу ради великой цели. А великие цели, чаще всего, одинаковы, как их не обзови.
Если кому-то нужен для эксперимента Другой, способный, к примеру, оборачиваться, то какова цель эксперимента? Можно биться об заклад, что цель универсально-прикладная, для использования этакого экземпляра в нужном направлении. Например, для заброски в тыл врага, чтобы устроить террор и бардак в его житницах, кузницах и всем таком.
– Узнал.
Семёныч понимающе кивнул и повернул по улице вниз. Справа остался теремок театра, памятник Чапаеву с его гнутой шашкой и странно-красивое здание, напрочь лишенное привычных форм с пропорциями.
Музей выходил на Струкачи, полные уже голых деревьев за коваными решетками, где в скейт-парке, наплевав на погоду, вовсю катались, грохотали и, судя по задорному мату, порой падали. Женщина, сидящая в кассе, даже не подняла глаз от газеты, а Семёныч решительно потопал куда-то вглубь.
На стуле, спрятавшись за старомодное бюро, убранное под лестницу на второй этаж, дремал явный отставник, приоткрывший глаз и протянувший Семёнычу связку ключей. Вот так дела, однако.
Хранилище оказалось на самом деле серьезным. Настолько, что не верилось во всю простоту богатства, спокойно дремлющего в полуподвале, в окнах которого даже промелькнули ноги, торопящиеся вниз. Стали здесь оказалось вполне достаточно, даже той, что отлично подошла бы именно сейчас.
– Выбирай. – Семёныч повел рукой, уверенным хозяйским жестом. – И не удивляйся, у нас тоже хватает секретов, это вот один из таких, что тебе одобрили открыть.
Кривой кинжал-бебут, привезенный из туркестанских походов Скобелева, не иначе.
Саперный тесак с зубчатой спинкой, старый, но надежный, как все, откованное в девятнадцатом веке, оружие.
Поразительно огромная сабля-штык, времен Крымской войны, французская, даже с гардой и волнистым клинком.
Штык-нож к Маузеру-куртц, одна из первых моделей, длинный, тяжелый и имеющий дополнительную заточку почти на половину верхней части.
Так… А это что?!
– Ничего себе ты отыскал игрушку… – прыснул Семёныч. – Ты еще, может, кольчугу возьмешь?
Парный, к чему-то длинному, очень редкий, клинок-фальшион. Без чашки гарды, прямая полоса прекрасно откованной стали-миланезы, удобная крестовина, надо же, а?! И не очень широкая треть у рукоятки. Как оно здесь оказалось, а?
– Понравилось? – поинтересовался Семёныч.
– Да.
– Хорошо. Положи назад.
С предохранителя бородач снял АПС загодя. И сейчас держал тот сбоку, чтобы рука не уставала, прижимал локоть и руку к себе.
– Ну, ты кто такой, а?
Хороший, блин, вопрос. Да еще и крайне своевременный.
– Ты о чем?
Семёныч ствол не убирал.
– Ты не помер в бункере, хотя кровью залил все вокруг себя. И даже смог идти своими ногами. Ты о чем-то тер с этим зубастым ублюдком, а ведьма заглядывается на тебя, как бизнесвумен преклонных лет на студента-физкультурника… или на стриптизера. Только эта еще тебя и слушается. Ты не убил упыриху, провел у нее ночь, потом мы вкрячились из-за вашего разговора. Кто ты, мать твою, такой?
Что вот ему сказать? Как попытаться донести самое главное? И стоит ли долго стоять под стволом?
– Я тебе, сука, не верю. Знаешь, почему еще не верю?
До откуда бы?
– Я тебя не чувствую. Тебя как нет, а такое невозможно. Или возможно, если ты давно помер. Раздевайся.
– Я ж тебе не красивая баба, чтобы раздеваться.
– Раздевайся!
Вот приставучий-то тип где. Раздеваться, значит, раздеваться. Куртку, толстовку с капюшоном, футболку, все снять и аккуратно сложить на раритетном столике, покрытом портретами, как картинками-переводилками.
– Меня не вскрывали. – Он показал на грудь. – Я живой.
– Плечи покажи.
Плечи…
С плечами беда, но он же не рассмотрит, рукава татуировок начинаются от шеи и расползаются до запястий.
– Посмотрел?
– У тебя нет следов вакцинаций.
Да ладно?
Семёныч отступил, все также смотря стволом в его сторону, хотел что-то сказать, но ему уже надоело. Ждать, когда вдруг случится незапланированный выстрел и получить пулю? Увольте от такой радости.
Бородач успел понять, но не успел сделать ничего. Он оказался за спиной, выбил оружие и жестко взял за горло, сжал, показывая – сломает к чертовой матери сразу, только дернись. Семёныч медленно поднял руки, растопырив пальцы в стороны, замер.
– Мы на одной стороне, зачем нужно тыкать в меня пистолетом? Не доверяешь? Я просто ошибся, не взял в расчет ваши же промахи насчет Проводника. Но зато сейчас нащупал вполне себе подсказку, если ты ее не понял, то стоит задуматься – нужным ли делом занимаешься много последних лет, либо тебе стоило пойти работать сторожем?
– Ты о чем?
О чем он… Ладно, это пока терпит, надо удостовериться в собственной догадке, чтобы не рубить наотмашь и, одновременно, не спугнуть эту погань, окопавшуюся в городе.
– Сейчас я тебя отпущу, потом мы спокойно отправимся к одной даме, как и планировали, и постараемся взять ее, а не просто упокоить навсегда. Согласен?
Семёныч оказался очень согласен. Так очень, что даже кивнул больше одного раза.
А вот он сам пожалел о такой выходке, затрате сил, с трудом восстановившихся после бункера и о том, как те компенсировать прямо сейчас.
– Ствол убери, будь добр, – посоветовал он Семёнычу, – совершенно дурная привычка, тыкать им в людей. Особенно в относительно хороших и, тем более, почти коллег.
– А как мне с тобой еще быть? – Бородач пожал плечами. – Ты, дружище, какая-то сраная загадка. Бэтмен и хренов Зорро в одном флаконе. Как прикажешь мне поступать, если не попробовать выяснить, что смогу?
– Просто так не судьба была спросить?
– Ты ответил бы?
– А ты попробовал?
Семёныч запыхтел и не ответил. Вот так всегда, непонимание и мысли о том, что твои поступки верные да правильные. Ну-ну.
– Если все сделаем здесь, поставишь отвальную и расскажу.
Бородатый удивился:
– Ладно?
– Точно тебе говорю.
Семёныч, явно успокаиваясь, старался все же быть подальше. Не чувствовал его сканнер? Интересно, такого еще не доводилось слышать.
– Берешь тесак?
– Да. Ножны вон, вижу. Сойдет на первое время, сейчас, подожди.
Люди, верующие в Господа, бывают искренними и двуличными. Иногда двуличные даже лучше, ведь они не считают себя всегда правыми и не несут истину Слова Божьего, интерпретируя под собственные желания. Нет, на самом деле так всегда и было, достаточно вспомнить Никона со староверами, там же каждый считал правым только себя.
Если бы сейчас кто-то из служителей Церкви, знающих о Страже, мог бы увидеть, чем занимается охотник на нелюдей и сатанинских детей, могло бы случиться многое. Как минимум – Институт узнал бы о самарском филиале такой странной конторы. Как максимум, обладай служитель определенными знаниями, лежать сейчас на полу кое-кому с тесаком в руках и плакать от боли, раздирающей на сотни частей после воззвания к гневу Господню.
Ибо творить волшбу, прикрываясь правым делом, есть ересь, измена Господу и полное нарушение всех догматов с заповедями. Даже век, стоящий на дворе, не спасет и епитимья не светит, в отличие от костра, где-нибудь в заднем дворе удаленного северного монастыря.
Хорошо, что наблюдал за всем этим один единственный психокинетик-сканнер, штатный специалист Стражи, пусть и без того несколько… растерянный.
Слова, найденные давно, заученные как Отче наш, текли на сталь заметными жаркими колебаниями воздуха. Чья то была сила, он не знал. Вернее, вполне понимал, откуда и что взялось в старой книге, найденной посреди замшелых и вросших наполовину срубов, найденных в самой настоящей кержацкой тайге у Камня. В его личной борьбе с Мраком то не играло роли, важнее оказался результат. Пусть звуки, сливающиеся с вибрирующей сталью, лишь впитаются внутрь, насыщая металл необходимой защитой, не вытравятся поверх черненого полотна, пусть.
Сделав дело, он доберется к тем кузнецам, что не забыли, как нужно ковать и варить без станков, настоящих, помнящих все заветы своих предков. Там все сделают, там поверх многослойного железа, заново перекованного с добавками и серебром, ляжет травление, выступят странные руны, сливающиеся в Слова, сейчас шепчущие им над новым другом. Его оружие – его собрат, пришедший взамен так славно погибшего в последней битве. Ему достанется рукоятка, спящая в рюкзаке и дожидающаяся нового острого товарища.
Вытертая деревяшка в ладони дрогнула, когда он запечатал сказанное последними аккордами. Дрогнула вслед сильной вибрации клинка, на пару мгновений покрывшегося голубоватыми искрами, таявшими внутри него. Старая добрая сталь приняла сказанное, согласилась и была готова к его новым дракам. И славно.
– Тебе точно нужно рассказать мне все, да побольше, доктор, побольше. – Семёныч сопел, красный, прямо как рак. – Я, сука, много чего от тебя мог ждать, но это… Это!
– Это сила и знания с опытом, – он пожал плечами. – В нашем деле больше никак.
– Да? – Семёныч топтался натуральным медведем. – Ладно. Идем?
– Да. Время не останавливается, нужно закончить с этим дерьмом быстрее. У твоего Рикера не найдется обреза с серебряной картечью, случайно?
Семёныч ухмыльнулся до того кровожадно, что стало ясно – и не только картечь с обрезом, чего только у Рикера с собой нету.

Глава семнадцатая: конкуренты и их внутр… внутренняя суть

У ее дома они оказались быстро. Рикер, слушающий через огромные наушники музыку, кивнул на дверь микрофургона. Внутри оказалось рабоче и неуютно. Шкафы, ящики, кое-как закрепленные кресла и странная смесь запахов. Знакомая смесь, из пороха, металла, крови, гнили и необъяснимого, всегда тянущегося шлейфом за Другими.
Семёныч достал из настенного шкафа обрезанную двустволку, нашарил там же шесть патронов с полоской, нанесенной серебрянкой. Протянул.
– Себе тоже возьми. – Он кивнул, глядя в его глаза. – Она очень голодна и зла, просто пули могут сразу не остановить. Откроем дверь, Ирина спрячется, отнорки у нее точно есть, пусть и квартирка небольшая.
– Окна на обе стороны? – Рикер снял наушники и повернулся к ним.
– На ту сторону.
На ту же? Да, именно так. Рикер кивнул и мотнул головой, мол, выметайтесь, ассасины сраные, мне нужно занять позицию. Для позиции у него оказался ВСС, с какими-то странными изменениями и уже закрепленный у небольшого лючка в борту.
– Выходите и пешком до подворотни, подхвачу у пивника, не промахнетесь, он там один.
– Хорошо.
Вот она новая жизнь страны – пустой двор. В песочнице – никого, одинокая мамашка с коляской гуляет взад-вперед, детворы не видно. Тут живут молодые и успешные, детишки подождут, само собой. Им так даже лучше, меньше лишних глаз. А мамашка? На фургоне непонятная эмблема, типа ЖилКомСтройСервис, таких обслуживающих компаний сейчас как грязи, номера ненастоящие, а фургонов белого цвета сейчас пруд пруди.
Возле двери рассыпалась по стенам уже хорошо заметная черная плесень. Жильцы, наверное, недоумевают и звонят жэкэхашникам, возмущаясь таким непотребством. Причина-то не в сырости дома, нет. Мрак, сидящей внутри стригоя, его малая частица, подарившая той жизнь, болен. А когда он болен, страдает все вокруг, даже люди с животными.
– Знаешь, что сейчас внутри?
Он посмотрел на Семёныча. Тот кивнул:
– Тлен, паутина, плесень, облезающие стены, мокрицы, пауки и многоножки. И одна страшная тварь, явно не такая же красотка, как в баре.
Все верно, так оно и будет. Как всегда.
Хороший замок, ручку вверх и закрыл. Если сам наложил наговор, то и ключ не потребуется, на самом деле. Как сейчас, например.
Серебристый звон услышали трое. Он сам, Семёныч и Ирина… ее оболочка, запертая внутри склепа, недавно бывшего вполне милым жильем. Затхлостью и разложением тянуло еще с закрытой дверью, но когда та открылась…
Разоренные братские могилы, встреченные им в Войну, на жаре, воняли лишь чуть сильнее. Мрак не дорожит рядовыми шестеренками своего механизма, если те попадают в беду. Мраку проще скинуть слабое звено, ведь то ждет ровно одна участь – уничтожение.
Тишина. Капающая вода, звонко с кухни, глухо с ванной, трубы, даже пластиковые, разъело гнилью, копившейся внутри всего три дня. Хорошо, ничего не прорвало, иначе тех, кто так или иначе вскрыл бы дверь, ждал очень страшный сюрприз.
Черная паутина оплетала коридорчик, свисала с потолка лениво покачивающимися половыми тряпками, складывалась кусками рваного ковра под ногами. Местами пол поблескивал настоящими отрядами тараканов и прочей ползучей мерзости. Крысы, притянутые стригоем из окрестных подвалов, их пустые и выпитые вместе с кишками шкурки, валялись как раскиданные вонючие носки, загнив и шевелясь под плодящимися опарышами. До вызова МЧС со стороны соседей оставалось совсем чуть-чуть, был бы дом старше, вонь заполонила бы этажи очень давно.
Света почти не случилось. Стригой сумела додуматься опустить жалюзи, но те, разъеденные черной болезнью, идущей от нее, провисли на сгнивших шнурах, переломались. Только вездесущая паутина, затянувшая проемы, не давала пробиваться внутрь и без того неяркому осеннему солнцу.
Он показал Семёнычу самый простой знак – спина к спине. И двинулся вперед, понимая, что не получится не скрипеть, ведь ламинат уже не просто проседал, он разбегался вздувшимися волнами, покрывшись трещинами и лишаями густой плесени.
Вслушался, пытаясь уловить хотя бы что-то, выдающее хозяйку, но та выжидала, старательно прячась. Обманываться не стоит, стригой услышала их сразу, а раз не вылетела, желая добраться до горячей крови, то не впала в звериное безумие из-за голода, значит, драка выйдет серьезной. А если ей хватит и на фокусы, с отведением глаз, все может обернуться еще хуже. Главное – не допустить ошибки.
Точно, не допустить.
Он прижал палец ко рту и вернулся к двери. Свои силы тоже не стоило расходовать зря, но запечатать выход, чтобы не дать ей просто удрать, стоило. Зверь всегда атакует только когда загнан в угол, а упырь, ждущая их внутри, ничем не лучше хищника. И попробует уйти, наплевав на свой вид, попробует скрыться в любой, случайно открывшейся двери, где найдет и еду и укрытие, чтобы быстро восстановить силы и убраться в ночь. Этого им только не хватало…
В комнате скрипнуло, не скрываясь. Семёныч, подняв свой обрез, шагнул было вперед.
– Стоять.
Бородач остановился. Скрип повторился.
– Я не стану нападать.
Голос ломался, плыл разными тонами, то высоко с подвизгом, то уходя почти в собачье глухое рычанье.
– Выйди в коридор.
Мрак дает своим детям многое, а уж лукавить и обманывать учит вместе с даруемой не-жизнью.
Ирина вышла. Семёныч, кхекнув, отступил назад. Было с чего, он и сам бы обосрался со страху, не видь раньше такого же несколько раз. Или несколько десятков раз, привыкнуть не получалось, лишь выходило не особо бояться. Но яйца все равно сжимались, втягиваясь внутрь, как от ледяной воды.
Белая короткая ночнушка, свободно висевшая на красивой женщине, превратившейся в настоящий скелет, бледная кожа с синим оттенком и черными разбегающимися венами, перекрываемыми тут и там сизо-черными пятнами разложения. Почти полностью вылезшие волосы, висевшие грязной паклей по краям ссохшегося трупного лица, с оскалом натянувшихся и готовых лопнуть губ. Желтые острые клыки и раскрошившиеся остатки остальных зубов, подбородок и вся нижняя часть, нос – сплошь в засохшей жиже от крыс-поживы. И огромные блестящие безумные глаза, смотрящие на них как на куски хорошо отбитого мяса с кровью.
Как она могла сдерживаться?!
– Я продержусь ещё минуту.
Минуту? Она хочет что-то сказать?!
– Где он нашел тебя?
Вопрос прозвучал, казалось, раньше самой мысли.
– В сахаре.
А… в том самом месте, как и думал.
– Ты же видела его раньше, встречала?
– Да.
Семёныч шумно выдохнул, наверняка начиная что-то понимать.
– Знала кто он и не показывалась, просто понимала – кто и как?
– Да. Сейчас.
Обрез грохнул, едва Ирина закончила говорить. Второй ствол ударил с поправкой, он успел заметить ее движение, плавно уходящее вбок. Туда же выпалил Семёныч, приберегая последний патрон на самый крайний случай.
Ирину картечь поймала лишь с третьего раза. Стыдно сказать, но попасть в стригоя сумел именно бородач, не он сам. И, тут же, выстрелил снова, метясь в корпус, разодранный первым попаданием.
Ее отбросило в кухонку, раскидав лохмотья по стенам и потолку. Она попыталась сесть, скребла когтями пол, но серебро и есть серебро, тело не слушалось, начав исходить паром и разлагаясь прямо на глазах. Жидкость, мутная и вязкая, потекла по бокам, превращаясь в лужу прямо на глазах.
Он оказался рядом, перезарядившись и расстреляв грудь с лицом. И, достав старый тесак, отсек голову одним ударом.
– Славно, – Семёныч вздохнул. – Надо уходить. Как думаешь, соль у нее есть?
Он кивнул на стол, где стояла целая пачка, явно нужная для ее ухажеров, постоянных клиентов и дойных коров, все равно остававшихся тут и евших обычную еду по утрам.
Семёныч залез под мойку, порылся, матерясь.
– Ты чего?
– Пакет только с мусором.
– И?
Тот выпрямился.
– Да как-то…
Пришлось самому взяться за дело, вытряхнув полностью сгнившие яблочные огрызки, склизкий куриные кости с черными вязкими остатками мяса и положить туда голову, высыпав следом всю пачку соли. Семёныч, достав большую пластиковую фляжку из сумки, полил разваливающееся тело едко воняющей дрянью.
В дверь позвонили. И заколотили кулаком.

Семёныч, шмыгнув, покосился на пакет в руке. Да уж, ситуация так себе…
– Ирина! Что там у тебя? Ира-а-а!
Голос немолодой, женский, даже удивительно. Никак чья-то бдительная мамаша, ставшая бабулькой, переселенная детьми в новую однушку из старой, но такой просторной трех-четырехкомнатной «ленинградки» или «сталинки».
– Ирина, у тебя все хорошо?!
Семёныч подмигнул, ухмыльнувшись.
– Жаль, мы не люди в черном, да? Но ничо, ща все будет.
Сканнер взялся за ручку, щелкнул замком.
Ирина ее настоящее имя. Она пользовалась другим. Твою…
Семёныч, вскрикнув, схватился за шею, захрипел, дергаясь. Втиснутая в шею гибкая полоса, охватывающая ее почти ошейником, трещала электричеством. Борода дымилась, грозя вспыхнуть.
Зеркало у входа. Черна форма, черная экипировка, нашивки с триколором и щитом с мечом. Институт, его, мать их, лаборанты. Все же вышли на стражников, нашли, вцепились волкодавами, желая удушить, но взять хотя бы одного… Ну да. Только, раз уж так, хер вам на руль. Все просто.
Он ненавидел Институт.
Серебро против кевлара и титана шлемов с жилетами? Будь пули, стоило бы переживать, только в патронах картечь, в упор – почти как к маме на пирожки сходить, так же прекрасно на душе. Все, хватит тратить время, Семёныч, того и гляди, окочурится. Хорошо, что такой боров, перегородил вход, с коридора пока еще долбятся, не могут попасть внутрь. Скоро полезут через окна, не иначе.
Переломить обрез, зарядить, подхватить заряженный Семёныча, шагнуть вперед. Внутри закипело, после срыва в бункере в дикую ярость входить просто, почти сразу, стоит лишь подумать и позвать темноту, сплетенную с багровым гневом, всегда живущую внутри.
Главное – порядок и отсутствие хаоса в начале. Хаос будет для других, для стоящих в коридоре. Прямо сейчас… а пока, чтобы не мешать, положим один обрез на комод у входа.
Он рванул Семёныча на себя, сильно и резко. Дверь подалась следом, стоящий за ней черный, с шокером, не удержался, наклонившись вперед. Обрез уперся точно в подбородок. И жахнул одним стволом.
Ему почти оторвало голову, а несколько картечин, пройдя вбок, попали в лицо еще одному, стоявшему прямо перед дверью, раскрыв балаклаву красными крошечными пионами. Второй ствол обреза, вывернутого почти невозможным способом и наводимого через зеркало, грохнул в двоих, готовящихся стрелять.
Переднему разнесло плечо, раскидало ошметки с осколками, бросило бойца назад. Заднему пришлось по касательной, рикошетом от товарища стегануло по шлему. Обрез полетел туда же, заставив того инстинктивно уклониться. И в это же время в коридор, очень нагло и зло, выглянул обрез Семёныча.
Успеть подхватить падающего бойца с его шокером и рвануть с ним в коридор. Успел? Успел…
Он чувствовал, как задрожало мертвое тело, впитывая выстрелы, но это не страшно. Здесь узко, шок и трепет появились как по мановению волшебной палочки после первой крови с кусочками мозгов, а еще он быстрее. Вот вам и плюсы.
Где старшая, звонившая в дверь? Вот она.
Он ударил в колено, ощутив, как то ломается. Ярость рвалась наружу страшно, плевать желая на женщин, мужчин и всех остальных. Ты приперлась из-за двух жизней? Отдашь свою.
На ней защиты не оказалось, маскировка, все дела, легкий плащик и все. Удар левой, новым тесаком, наискось, через вспыхнувшее страхом лицо и вниз. И, обратным, второй.
Лицо развалилось до черепа, отлетели срубленные зубы и блеснуло алым из разруба на груди. Второй выпад, пришедшийся поперек, выпустил наружу ливер с потрохами. Старшая упала, сломавшись и растекаясь кровью. Дальше!
Пять двоек пришли по души сканнера Стражи и охотника. Две он почти вывел из дела, осталось шесть человек. Темно-багровая ярость внутри, выглянув через его глаза, радостно облизнулась и постучалась, прося пустить порулить. Причин отказываться от такого автопилота у него совершенно не нашлось. Сил, чтобы сдержать самого себя еще пару дней, хватит, а там…
Обрез грохнул через промежность безголового тела, сразу дуплетом, целясь в пах с бедрами. Одному размочалило яйца, второму разнесло голень, покойник полетел на них же, опрокидывая назад. Он прыгнул следом, по диагонали, оттолкнулся ногой от стены, перелетев сверху кучу-малу и упал вниз с обоими клинками в руках. Резать начал еще не приземлившись, в пируэте, достойном цирковых акробатов, вниз головой и рубящим ударом, угодившим прямо над верхом жилета.
Металл вскрыл плоть, брызнул красным в лицо. Но он уклонился, приземлившись и смахнув кисть соседу первого. Тесак прошел через штурмовые усиленные перчатки легко, как будто те купили в разделе хозтоваров. Редкий в этих краях «Хеклер и Кох» повело в сторону, остатки выпущенных пуль цокнули по плиткам на стене, рикошетя и разлетаясь в стороны.
Он отправил его в оставшуюся команду, пинком, заставляя двоих уходить вбок, сам тут же оказался рядом, присел, пропуская очередь над головой, ударил обратным хватом, разрубая изнутри ляжку, волчком прошелся по полу, обгоняя выстрелы и выпрямился, оставив один тесак торчать прямо из шеи стрелка. Клинок прошел насквозь, вылез почти у затылка.
Матово-черный «грач» почти сам выпрыгнул из чужой кобуры, пришлось качнуться маятником, пропуская пули над головой, выстрелить, прикрываясь умирающим. По пуле на каждого оставшегося, точно в глаз, почти как белку. Ему давно хватило времени получить всякие полезные навыки и остальное.
Красно-черное перед глазами тянуло идти дальше, шваркнуть гранату в подъезд, видневшийся в открытой двери смежного коридора. Он поступил иначе, закрыв дверь и расстреляв замок в закрытом положении. Они потратят не меньше пяти-десяти минут, ему хватит.
Семёныч, кое-как оклемавшись, стоял на ногах. Косился на бойню и прямо-таки ремонт, выполненный в красных тонах и держался за горло. А плюс вдруг появился еще: через окна их не штурмовали.
– Уйдем через окно, если получится.
Семёныч кивнул и снова покосился на кисель и полуфабрикаты для промышленного заливного, раскиданные по коридору.
– Ты против?
Тот покрутил головой, не скрывая темно-красной полосы на горле. Да, методы Института те еще в своем гуманизме, они любят сперва сломать, а потом задавать вопросы. Время идет, сотрудники не меняются.
Рикер все сделал правильно. А еще оказался очень запасливым, имея в своем фургоне самую настоящую гарпунную пушку с катушкой прочного линя. На хрена? Рядом Волга, там Другие, любящие воду, как иначе?
Он едва успел открыть окно и отодвинуться, когда грохнуло, тут же сменившись скрежетом, а в стене кухни появилась новая деталь интерьера: торчавший из стены стальной прут с канатом, идущим вниз. Прямо, как в крутых шпионских боевиках, мать их.
Вниз им выпало съехать на трущихся и заметно пахнущих паленым кухонных полотенцах и стрельбу. Рикер прикрывал отход, наплевав на меры безопасности и паля из «Печенега», прикрывшись дверью фургона. Из-за угла дома ему отвечали, но не очень охотно, стрелял этот модник как бог.
В машину Семёныч залетел с хрустом, впечатавшись в борт и покачнув немаленький фургон. Чуть не пришлось приземляться на него, но он отпустил руки раньше и соскочил как резиновый мячик. Первое попавшееся, АК-12, само просилось в руки и желало помочь выйти остаткам злости, полыхающей внутри.
– Едем!
Рикер, заскочив внутрь, метнулся к открытым задним дверям. Семёныч, втиснувшись на водительское, газанул, машина так и работала на холостом, ожидая их.
Фургон рванулся вперед, выкатываясь по кривому спуску на Волжский проспект. Рикер, не выпуская пулемета, гвоздил трассирующими по черным внедорожникам, высунувшимися следом. АК-12 помогал, расчетливо поплевывая в их сторону.
Люди, бывшие на улице, лежали кто где, не поднимая головы. Орала давешняя мамашка с коляской, орала сильно, порой перекрикивая даже работающее оружие.
– Да! Сворачивайтесь и уходите!
Семёныч, выкатившись на дорогу, уже успел позвонить, дать «аларм» в «Рога и копыта». Бизнес явно пришло время сворачивать, если Институт не успел сделать все это чуть раньше, а Семёныч сейчас не разговаривал с кем-то из подставных.
– Где? Понял!
Точка встречи, известная только своим? Значит, им повезло, осталось только оторваться.
Институт – заведение крутое, но все же не ФСБ или даже МВД. Институтские руководители носят погоны, но не могут приказать начать план «Перехват» одним своим звонком, нужны согласования. Короткого промежутка между ним и началом яростного движения всех патрульных экипажей – вполне может хватить. Семёныч этим и пользовался.
Фургон влетел в небольшой поворот, мастерски обогнав длинный свадебный лимузин, возмущенно загудевший. Скрипнул по борту пассажирского автобуса, заставив тот испуганно заскрипеть тормозами, рванулся вперед. Там, впереди, желтела длинная стена и светлел кирпич, а асфальт уходил направо и вверх, к пивзаводу. Все ясно, Семёныч идет к выходу из города, либо к какой-то точки пристани, где ждет лодка. Глупо, если бы было иначе, само собой.
Они летели вперед, а откуда-то сбоку, сверху, уже слышались сирены. Вот такие дела, что и говорить. В подъем Семёныч въехал лихо, чуть не сбив пару школьников, но сумев вывернуть в последний момент. Матерился он будь здоров, побелев и явно испугавшись.
Налево, одновременно с резким ударом прямо в бок первой патрульной машины. «Приора», выскочившая со стороны площади, отлетела в стену женского монастыря, тянущуюся на полкилометра сбоку. От этих они явно успели уйти, вопрос только в том – сколько впереди.
Фургон разогнался, проявляя прыть, свойственную скорее спортивным машинам. Движок гудел, но не трещал и не выл, надсаживаясь в непомерных усилиях.
– Мы его перебирали, кое-что поставили новое! – заорал Рикер.
Пришлось показать ему большой палец, мол, молодец, так держать.
Завод, ТЭЦ и бассейн ЦСК они пролетели мигом, стремясь куда-то вперед. Замысел стал ясным, когда Семёныч, не глядя на несущиеся к ним машины ДПС, свернул на набережную, по въезду, перегороженному автоматическим шлагбаумом. Редкие люди, гулявшие по осенним полосам тротуара у самой реки, шарахались, а белый «транспортер» несся прямо к спуску, к лестницам, ведущим на берег.
Первые мигалки блеснули в зеркалах, когда они затормозили. Рикер, выскочивший со своим дружком-«печенегом», хотел ударить очередью, пришлось останавливать.
– Не трогай, они не наши враги!
Рикер сплюнул и понесся к песку, перепрыгивая через ступеньки. Лодка, самая обычная «казанка» без тента, подобралась к берегу, стоя метрах в пяти. Да, точно, здесь же зверски глубоко, шагни пару лишних шагов и под тобой метров десять-пятнадцать, не меньше.
В нее падали как рыбы, вытянутые удочкой – мокрые и запыхавшиеся. Один из Машиных бойцов, уже знакомый, сдал назад и развернулся к темневшим впереди Жигулевским воротам. На воде, судя по всему, ловить их сразу не вышло. И хорошо.
Стреляли ДПСники плохо, но укрыться на дне все равно пришлось.

Глава восемнадцатая: темные нити кукловода

– Хреновые дела, господа-товарищи! – босс Лиза, впервые увиденная за почти неделю, недовольно качала головой. – Что ж вы такое учинили, а?
– Институт явно не хотел переговоров, – он пожал плечами, спокойно смотря в ее злые глаза. – Им желалось взять нас с твоим сканнером, вот и все. Без попыток пообщаться и понять общность дела, понимаете?
– Сложно и трудно мне принять такую точку зрения. – Лиза закурила. Дымили вокруг все, нервно и тяжело. – Сколько убитых? Десять, больше?
– Фактически, считаю стригоя, двенадцать моих. – Он крутил сигарету, нюхал, но не решался. – Рикер если кого зацепил, то вряд ли выживут.
– Бойню устроили… – Босс Лиза сплюнула. – Мы же Стража, мы же…
– Хватит уже! – Семёныч шарахнул кулаком по столу. – Не мы начали. Мирные граждане не погибли, ДПСники чуть пострадали, морду у машины смяло и все. А эти, вон, смотри, как они стремились к диалогу!
Ожог на горле не проходил, ярко краснея и грозя превратиться в шрам под бородой. Сама она тоже пострадала, все же скрутившись в жесткие колечки, никак не желаемые состригать самим Семёнычем.
– Мы там что, бабульку-процентщицу укотрупили? – спросил бородач. – Хрена, кровопийцу уничтожили, не дали ей пойти по людям в самом доме. А если бы его эта защита вдруг прорвалась, если бы тварь выбралась наружу? Представляешь, сколько простых упырей оказалось бы у нас в густо населенном квартале?
– Ты мне тут не затирай! – рявкнула Лиза в ответ. – Герои, блядь, Бородинского сражения! Вы бойню устроили!
– Я устроил.
Он все же закурил, поддавшись желанию. И повторил:
– Бойню устроил я. Институтских найду тоже я, когда закончим с Проводником. Ясно выражаюсь?
Лиза уставилась жестче, покусывая нижнюю губу.
– Найдешь и что? Вендетту свою продолжишь?
Вот тут-то все и обернулись к нему. Ну, как все? Семёныч, Рикер и Маша. Бойцы и прочий персонал на заседании не присутствовали.
– Это не вендетта. Это справедливый и обоснованный ответ на агрессию с их стороны.
– Знаешь, что теперь сложно объяснить это даже нашим?
Нашим, вашим… Политики и сильные мира сего, делившие между собой границу мира людей и Других, вкупе с Мраком, договорятся всегда. Что им пешки, погибшие из-за собственного энтузиазма.
– Там была куратор всего региона! Всего!
– Откуда тебе это все известно?
Лиза фыркнула, кошка кошкой.
– И откуда, действительно, наверное, мне позвонили? Точно в то время, когда мне пришлось петлять по улицам пусть не родного, но хорошего города, чтобы скинуть хвост и попасть сюда, верно?
Ну, до такой степени в высоких отношениях с покровителями ему доходить не приходилось. Хотя про вендетту теперь понятно. Лизе достаточно открыть захваченную базу и пройтись по архивам. То-то сюрприз ее будет ждать, честное слово.
– Это не вендетта, успокойся. Я давно не занимаюсь местью этим людям.
– Ты говоришь правду?
Маша, вступившая в разговор, смотрела странно. Просьба, детская надежда в нем? Что там еще крылось в е глазах, хотя все это бред и ничего в них никогда не написано.
– Да.
– Докажешь?
Он покосился на Семёныча. Тот пыхтел, явно помня о их полусхватке в музее, терпел и думал – как быть ему самому.
– Тебе так сильно нужна правда?
– Да. – Лиза не дала Маше ответить. – Она нужна нам всем. И, желательно, пораньше. Чтобы понять – того ли врага мы гоняли последнюю неделю, или наш враг сейчас сидит за одним столом со всеми, кто смог выбраться?
Вот, даже, как…
Он откинулся на спинку, следя за ловкачом Рикером, явно прятавшим в рукаве пару козырей. Скорее всего, калибр у козырей миллиметров девять, не меньше.
Пришло время все рассказать? Точно? А нужно ли?

Он посмотрел на Семёныча, Машу… Да, нужно. Даже необходимо.
– Хорошо. Расскажу.
Никто не расслабился, сидели, как на пружинах. Хорошо, хоть сидеть выходило в отличном месте.
Шутку юмора он оценил уже подъезжая. Про гостиницу, закошенную под средневековый замок, читал как-то. Теперь выпало рассмотреть вблизи, внутри и вообще.
Машина ждала лодку в одном из рукавов проток, с их островками и лесками, закрывавшими берег. Ждала сама Маша, злющая и бледная, совершенно точно не закончившая своего постельного режима. Бывает, чего уж тут говорить, всякое случается. Включая дерьмо.
И вот сейчас они сидели в замковом подвале, вернее, будущей прачечной, складе постельного белья и еще каких-то нужных вещей. Гостиничный бизнес дело сложное, дорогое, а уж когда оно еще и стремится к красоте с пафосом, расходы явно вырастают до небес. Додуматься устроить запасную штаб-квартиру Стражи в почти настоящем замке – это круто.
Почему не сидели где-то наверху, в какой-нибудь столовой для завтраков, банкетов и прочего, устроенной истинной рыцарской залой, с каминой, креслами-карлами резного дерева и паноплиями из кованого оружия? Отсюда удирать проще, подземных ходов тут точно не один, а еще рядом гараж, с пандусом, ведущим куда-то далеко и в меру глубоко. Да и закрывается все, включая прачечную, почти гермозавторами, хрен прострелишь.
– Рассказывай. – устало сказала Лиза.
Вместо слов ему пришлось поступить проще. Встать и раздеться по пояс, наплевав на взгляды разной степени понимания, досады и даже легкого интереса. Интерес читался в глазах милой пухляшки-босса, того возраста, когда самое оно то заказывать молоденьких стриптизеров пару раз в месяц, если не в неделю. Доставлять ей удовольствие он не собирался, совсем.
– Мать твою! – Маша сплюнула и закурила. Дым тут не просто висел в воздухе сизым живым облаком, шиш. Дымом они просто дышали, несмотря на работающую вентиляцию и гулко воющую вытяжку.
Семёныч, жуя бедную паленую бороду, одновременно, очень опасно, прикуривал. Смотрел во все глаза и явно не хотел им верить. Рикер, если чего сильно думал, скрывал за очками и не отсвечивал.
Татуировки? Кого ими сейчас удивишь, разве? Другое дело, его делались не в салоне, и даже не в России, и вовсе не ради эффектации, как у памятного Толстого-Американца, хотя забрался он за ними туда же, куда и тот. Сине-зеленые змеи, черно-красные медведи с волками, сине-черные орлы, густо пестрившие кожу от шеи и ниже. И руны, бегущие узорами между ними, колко-острые, кругло-выпуклые и смахивающие на птичьи следы. Два крылатых воина, оседлавших плечи, удерживали в руках, нарисованных по его телу, металлические цепочки.
Настоящие, серебряные, уходящие под кожу и почти полностью вросшие в мускулы. Оплетающие крест-накрест и уходящие на спину. И крест, блестевший прямо у сердца. Выглядывающий лишь передней стенкой, изгибающий, утопленный внутри его тела, переливающийся ртутным блеском. С круглым медальоном посередке, сейчас уже сильно налившимся багровой краснотой лала, шпинели, глядевшей на мир вытянутым кошачьим глазом.
– Ты Другой… – Лиза вздохнула. – Ты же Другой.
Он покачал головой. Не совсем так, если не сказать, что совсем наоборот.
– Других не сдерживают крестом. – Маша побелела, уже не пряча извлеченный ствол. – Ты с темной стороны. Ты не-живой.
Он мотнул головой, нет, не так. Да, он не особо жив уже… уже давно, все правильно. Но он еще человек.
– Сколько… неправильно. – Лиза, морщась, отвернулась. – Когда ты умер?
– На этот вопрос я не обещал ответить. Да и с чего ты взяла, что именно умер? – Он начал одеваться. – Я сказал, что расскажу правду. Вы увидели и поняли, хватит и этого.
– Однако… – Семёныч покачал головой и бородой, явно не веря. – Ты ж жрешь в два горла, я видел.
– Жру. Пью. Сплю. Все остальное. Машу расстраиваю уже какой день. Маша, сильно расстроилась?
Маша всхлипнула и показала средний палец. Да уж, с той её историей, когда приперся бывший любовник, теперь к этой мадам и на сраной козе не подъедешь. Обидно, по-своему, но так лучше. Собственные мысли, крутившиеся вокруг ее крови с мясом, режущие душу до сих пор, запомнил очень хорошо.
– Ты сделал это сам? – Лиза смотрела, как целилась в ПСО-1.
– Нет.
Сейчас пойдут выводы, сейчас окажутся сказаны неверные мысли, идущие только от стандартной логики.
– Тогда церковь. – Лиза качнула головой. – А если так, то…
Понеслось… Если сделано вот так, то только церковь. А церковь связана с Институтом, с давних времен, еще с девятнадцатого века. Это правильно, вопрос только в другом.
– Крест, – проворчала Маша, – крест был бы другой.
Умница девочка, все верно думаешь. Кто ж виноват, если церковь, как инфузории-туфельки, делилась и делилась столько лет подряд. Даже не лет, веков, и что ему выпало счастье встретить тех, кто не стал причислять его к детям Мрака сразу, понял, помог, научил жить заново и подарил цель?
– Я пришел сюда, чтобы помочь. – Он оделся, нацепил ремни портупеи с клинками, сел на свое место. – И помогу, пройду до конца. Мне потребуется ваше ответное участие после.
– После чего? – Маша смотрела на него… плохо.
– Когда убью всех, кого следует. Когда в городе останутся последки от Проводника и его дел. Он тут один, это понятно по творившемуся в бункере, по тому, как плотно, но редко Мрак висит в городе. Будь несколько, они бы уже почти замкнули кольцо, тогда-то бы пришлось плохо. Поход к стригою кроме неприятностей подарил ясность.
– Какую? – удивилась босс Лиза. – Какую, мать твою, ясность?
– Вы не будете против того, чтобы больше не трогать мою маму? – поинтересовался он. – Моя мама не была самой доброй для всех на свете, иногда не соблюдала пост, совершенно не думала о феминизме с правами женщин и, вообще, оказалась самой настоящей папенькиной дочуркой, иногда доводя моего отца до форменного вывиха мозга. Но это была моя мама.
– Извини, – Лиза затушила сигарету и взялась за вторую. Поглядела на хмурившегося Семёныча и оставила ее в пачке. – Так о какой ясности идет речь? Просвети меня, будь уж добр и больше не выкай, мы не в Сети, не в чатике спорим.
– Хорошо. В чем ясность?
– Именно. – Семёныч хрустел пальцами, разминаясь. – Не, кое-чего, соглашусь, стало куда понятнее. Даже мне, тупому жирному уроду, откровение случилось. Да и ты не обманул, разве только без отвальной все вышло.
– Я смотрю, – Маша зло скривила рот, – вам обоим тут все четко понятно, только мы втроем сидим дуры дурами… Прости, Рикер.
Тот кивнул и продолжил смотреть перед собой.
– Так! – Лиза, натурально, стукнула по столу. – Хватит темнить и ходить кругом, да около. О чем речь?
Ему пришлось пожать плечами, чуть картинно, но зато удобнее сдвинув ремни. Три-пять минут, и придется бить, бить наверняка и, скорее всего, на результат. Нужно ли пытаться оставлять в живых «крысу» или, если красивее, «крота»? Вряд ли, все равно ничего не будет сказано, либо в ход пойдет лукавство с увертками, и не поможет никакой способ воздействия. Мрак умеет хранить секреты и, дотянувшись до людской сути, оставляет метку, вовремя ставящую жирную точка. Есть человек – есть проблема, нет человека – проблемы нет.
– О кроте. Здесь, в Страже, хорошем и очень умном кроте, добравшимся так близко, что никто ничего не понял. И, сложно отрицать, двойном агенте. Работающем на Институт и покорившемся Мраку. Такое случается, чего уж.
Лиза побледнела, глядя на него. Сложно, понятно, сложно принять и понять такие заявления. Но деваться же некуда, правда жестка, но справедлива.
– И ты знаешь, кто это?
Он кивнул.
– Подозреваю. Особенно после квартиры стригоя. И нашего… отступления.
– Почему?
Он усмехнулся, глядя прямо в ее глаза. Именно в ее, чтобы не спугнуть.
– Потому что стрелять можно по-разному. И если ты умеешь бить белку в глаз, то промахнуться по стеклу огромного внедорожника – это как-то тяжело. Или по двигателю, в отличие от крыльев. Колеса пробил я. И, что очень хорошо, мы сейчас сидим в подвале с кучей выходов, а куда они ведут, как понял, знаешь только ты, Елизавета. То есть, прямо сейчас нам на стоит ждать десанта, верно, Рикер?
Они ударили вместе с Семёнычем. Понял ли что сканнер, либо хватило его эмпатии, неважно. Они успели.
Ствол улетел на пол, мягко стукнув. Ведь сложно удержать его в руке, если только что тебе отрубили кисть. А сам Рикер замер, перекосившись и дико глядя на запястье, брызжущее кровью, Семёныч взял его под контроль полностью, превратив в самую настоящую живую колоду.
– Ремень! – рявкнула Лиза, но чуть опоздав.
Маша, выдернув свой, закручивала его на Рикере. Истечь кровь вариант простой, умер и все. А им точно хотелось знать больше, и почему-то сейчас моднику в очках, убийце и технарю, совершенно не завидовалось.
Кровь не остановилась, лишь текла тише. Ну, хорошо. Он встал, оказавшись рядом, сказал слово и, дождавшись, когда сталь покраснеет, приложил к обрубку. Завоняло, Маша вскрикнула, отшатываясь.
– Твою… за ногу, – сказала Лиза, – ты все же Другой.
Он не стал спорить, смысла не было. Какая разница сейчас, кто он на самом деле, существо, считающее себя человеком, но знающее обратное?
– Сейчас, – проворчал Семёныч, положив руку на плечо Рикера. – Вот, теперь никуда вообще не дернется. Маш, хомуты вон там, в рундуке, давай штук десять. Нам же еще общаться и общаться.
Движение Рикера удалось поймать вовремя. Как бы талантлив не оказался Семёныч, но все мускулы просто так не проконтролируешь. Спинка клинка сломала несколько зубов, но беспокоиться о них, Рикеру, уж точно не стоило. В рот ему запихали туго свернутый большой наплечный платок Лизы, лежавший на столе, закрутив в него несколько самых обычных тряпок. Кляп оказался хорошим и теперь не грозило потерять ренегата из-за откушенного языка.
– Ну, теперь можно и пообщаться. – сказал Семёныч, притянув Рикера последним хомутом. – Вот дерьмо где, а?
Маша, снова дымящая, вытирала слезы. Самые настоящие, горькие и обидные, катившиеся без какого-то её участия. Сложно не понять, просто принять. Это же товарищ, столько лет воевавший бок-обок, локоть к локтю и… И предавший их всех. И предавший не один, а это еще хуже. Пусть лучше сейчас поплачет, прежде чем поймет полностью все случившееся.
– А ведь ты блефовал, – сказала Лиза, – пусть и серьезно, умело, но блефовал.
– Играть никогда не являлось моим достоинством. – Он сел, глядя на Рикера. – Это просто логика и чутье. Чересчур быстро появились спецназовцы, чересчур явно все оказалось слито, раз прилетела куратор региона. Мобильная связь и Интернет есть зло, свалившееся на наши головы от лукавого, не иначе.
– Вот ты умеешь зубы заговаривать. – Лиза вздохнула. – Как мы его с кляпом допрашивать-то станем?
– Семёныч не даст, – он пожал плечами, – теперь-то его всего держать не нужно. Вон, притянули так, что уже краснеть начал. Ничего, много времени оно не займет. Маша, если тебе неприятно, лучше уйти. Будет некрасиво и даже страшно. Да и проверить надо, что, как и вообще.
Маша не спорила, встала и ушла. Не смотря ни на кого из оставшихся. Только у самого выхода оглянулась, зацепившись за Рикера, уставившегося в стену.
– Больше плохого нет, чутье не подсказывает? – зло съязвила Лиза. – Или…
Глядя на его лицо поморщилась, поняв все сама.
– Или?
– Да. – Он не хотел такого варианта, но все становилось на свои места чересчур быстро. – Проводник тот самый ваш парень, отправленный куда подальше. Мрак взял его хитро, показал его собственную силу, когда смог найти прошлого Проводника. И добрался до него там, где ему стоило прийти в себя и вернуться. Ну, а он окрутил Рикера. Почему? Да кто ж знает, на самом деле.
– Уверен?
– Совершенно. Ирина не называла имени, но назвала место. Рикер не бывал там, от отказался идти еще раньше. А вот ваш пропавший товарищ любил «Шугар», бывал там частенько, Семёныч говорил.
– Угу. – Бородач кивнул. – Верно.
– Он знал все слабые места, а Рикер помог с бункером. Почему стрелял и воевал? Проводник, как бы его не звали раньше, в себе не уверен, запасной ход нужно оставлять всегда. А трупы, что трупы… расходный материал, не больше, еще найдут. Да и понятно откуда так много, да, подлюка?
Рикер, смотря перед собой, не шевельнулся.
– Просто так пропажа стольких случайных погибших – уже проблема. Начали бы искать, дошло бы до Института, а это Рикеру было ненужно, он тогда явно таил какие-то надежды. И только когда увидел, как чуть не умерла Маша, так страшно, решил сдать всех вместе своим настоящим хозяевам. И даже не торопился, ведь ему известно, где искать нашего сраного некроманта, чувствующего себя самым настоящим хозяином ночного города. Молчишь? Сейчас заговоришь.
Рикер шевельнулся. Что-то промычал и кивнул на руку. Точно, почти забыли за разговорами, что ему сейчас больно и плохо. Сильный человек, столько просидел…
Лиза вколола стимулятор, спокойно достав прямо из сумки. Семёныч положил свою клешню Рикеру прямо на голову и распустил завязки кляпа. Тот выплюнул ткань, распустив слюну по подбородку и глядя с ненавистью.
– Ублюдок.
Ну, конечно, его часто так называли.
– Упырь, тебя на куски покромсают, чтобы изучать каждую молекулу твоего паршивого мяса.
– Это понятно. Где твой дружок, подскажешь?
– Болт тебе на воротник, сраный урод. Пытать станешь?
– Стану. Еще как стану, чтобы узнать – где его найти.
– Лучше не стоит. Я умру от боли, а про вас узнают, когда датчик узнает, что я мертв.
Страховка в виде вживленной аппаратуры? В конце второго десятка Миллениума удивляться такому не стоило, вполне возможно. Если только не…
– Ляжка, правая. – проворчал Семёныч. – Я вырезать не стану. Да и как вырезать-то, там же точно есть система с предохранителями. Попробуем достать – помрет.
– Верно говоришь, боров.
– А если так?
Рикер задрожал и обделался.
– Не больно и мерзко, да? Хочешь, еще кое-чего покажу?
– Успокойся. – Лиза подошла к Рикеру, поморщилась, но оказалась настроена серьезно. – Хочешь жить, Паша?
Паша? Паша лучше Рикера, но звучит мягко и неопасно, понятно, тут захочешь обозваться как-то чуть непонятно и даже сурово, остро и жестко.
– Я не обману. Пойдешь на покаяние, будет тяжело, но останешься жив. И Мрак тебя не достанет, знаешь ведь.
Знает… Настоящие убежища Стражи далеко, в местах, изнутри неброско сияющих чистым золотом Господнего света. Туда если кто и сможет прорваться, то такое… что мир явно будет умирать в корчах из-за Ада, поднявшегося на землю.
– Расскажи. – посоветовала Лиза. – Все расскажи. Особенно, как так вышло с…
С Проводником, понятно. И неважно, как того звали раньше.

Чуть раньше-6:

blood
point
Вспомни себя, от первой до последней минуты, загляни в себя, окунись, как в воду. Не бойся, обжигает лишь сперва, потом все лучше и лучше. Не получается? Я помогу, не переживай, сделаю как нужно, чтобы стало проще и доступнее. Хочешь, станем открывать вместе файлы твоего жесткого диска, самого лучшего компьютера на свете, спрятанного внутри костяной коробки черепа? Хочешь? Знаю, что очень сильно.
Протяни руку, видишь, вот они уже перед глазами, переливающиеся таким знакомым, берущим за душу, пахнущим прямо как тогда, манящие, сил нет терпеть, верно? Пойдем, пойдем, не бойся. Я просто буду рядом.
Рассказывай, делись со мной, а я просто послушаю и посмотрю…
Слоненок? Какой такой слоненок, не хочу, не над…
Слоненок в бейсболке был мечтой. В смысле, про Сегу-Мега-Драйв-два никто не думал, финансов родителям совсем не хватало, они пришли через полтора года, в девяносто шестом. А в девяносто третьем-девяносто четвертом мечтой был слоненок в бейсболке.
– Деньги есть?
– Нет.
– А если найду?
Тебе тринадцать? Нормально, уже подойдешь как жертва. Решай сам, как быть и что делать. Маленькие городки вошли в девяностые позже Столиц и мегаполисов, но куда увереннее, на форсаже и сразу входя в пике. Никто не спорит, район на район, ПТУ против техникума, школа на школу, но все же были правила. Их не нарушали, нас, десятилетних, как-то раз отпустили семиклассники, даже не надавав щелбанов. Только это осталось там, в СССР, автоматах с газировкой по три копейки и восьмидесятых.
– Попрыгать?
– Охренел, малолетка?
– Да не…
А что оставалось? Вот ты идешь, весь такой спокойный и вовсе даже не крутой, ты же хороший мальчик: брюки, резиновые сапоги, куртка из Вьетнама, ни разу не модная и с шарфом. Раз – ты уже прижат за школой, где зачем-то поперся, идя к бабушке, пятью теми самыми пацанами, что уже курят, пьют за углом из горла за раз ноль-пять, на костяшке запястья пять точек тушью и иглой с ниткой, все в спортивном и кроссовках. Головы еще не бритые, челки направо, а у одного даже крашеная. Хрен редьки не слаще, фиолетово, какая гопота обувала тебя в девяностых – лысая или с модельной стрижкой. Особенно в тринадцать, когда обидно до слез, но плакать ни хрена нельзя, а надо быть пацаном и все такое. Это, вот ведь, страшнее, чем к фашистам в плен… Наверное.
– Ты кто такой ваще?
– Откуда и кого знаешь?
– Ты ровно стой, когда со старшими разговариваешь.
Самые главные вопросы девяностых тогда еще не успели включить самый-самый: ты кто, вообще, по понятиям? Натурально, он появился в конце девяносто четвертого, с первыми стрижками под расческу, расползшимися аки саранча по полю.
Ровно перед старшими? Да класть на таких старших, результат-то уже был очевиден. Лучшее развлечение молодежи середины девяностых было простым: сбить с ног и запинать, прыгая потом всей стаей сверху, отбивая ливер, ломая кости и просто наслаждаясь собственной крутостью. Когда через пару месяцев они сами, либо кто-то из родных попадал в такую же мясорубку, оставалось только пожать плечами.
– Че молчишь?
Самым сложным всегда становится первый шаг. Даже если шаг – это слово. Особенно, когда ты хороший мальчик и материться не любишь. Пока, во всяком случае, ведь детство еще недалеко, как и восьмидесятые. Но ничего, братишка, девяностые тебя быстро научат как правильно.
– Иди в жопу.
Чак Норрис ударом ноги с разворота мог победить почти всех. Кроме Брюса Ли, вернее, Брюсли.
Шварц легко ломал ближайший забор и обломком несущего бревна выносил всех возможных подонков.
Сигал, только-только мелькнувший с «Захватом», тупо ломал руки-ноги-шеи и плевать хотел на сотни тысяч ямайцев, колумбийцев, итальянцев и прочих мафиози.
Простому пацану девяностых самым лучшим раскладом казалось удрать. А если не удрать, оставшись гордо и глупо, то просто скрутиться на асфальте или земле в клубок и закрыть голову. В идеале с балкона орала бабка и грозила никогда не приезжавшей милицией.

Ну, извини, зато ты поделился, спасибо. Обидно было? Было… Думаешь, сейчас не так? Люди меняются? Ну, ладно, давай дальше… Куда, говоришь, отправляли?
Или не отправляли?

Мы вас туда не отправляли.
Знаете, что хотелось, когда услышал? Вернуться назад и написать заявление о нежелании ехать выполнять СБЗ, служебно-боевые задачи, куда там Родина посылала. И чтобы еще кто-то отказался. Желательно – все.
Таджикистан. Северный Кавказ. Дагестан и Чечня. Несколько необъявленных войн, включая вторую чеченскую, что вдруг, просто и незамысловато, стала контртеррористической операцией. Не было войны, ребят, были столкновения.
Нас никто не посылал туда, куда мы ехали добровольно. Любой мог отказаться и его бы просто не взяли, командиры в ДОН были не дураки, понимали, к чему приводит трус, отказник или неположенец там, где стреляют. Ведь иногда АК-74М может крякнуть и в спину.
Мы вас туда не отправляли.
Нас и не нужно было отправлять. Хорошо ведь, сидючи в конце девяностых в кабинетике где-то в Поволжье, думать о Кавказе, чеченцах, заложниках, торговле людьми и отрезанных пальцах с ушами ка ко чем-то фантастическом, верно? Хорошо, продавая мягкую кровлю в Москве, Питере или Новосибирске не думать о казаках, о настоящих, а не ряженых с лампасами, о тех, что РПК калибра семь шестьдесят два за спину, на лошадь и. в камуфляже, вдоль Терке в патруль, верно? Отлично, лаская нежный девичий упругий живот и сисечки без лифчика, имея должность и даже погоны, не знать о простых дагестанских мужиках, взявшихся за оружие из-за наплыва бородатых гостей, желающих научить правильной жизни, да?
Мы вас туда не отправляли.

Не обижайся. Память твоя сама подсказывает, что тебе по-настоящему важно. Все эти твои вот добрые вещи, ты их прямо помнишь? Да ладно? И что хорошее было перед тем, как попал в Стражу? Ну, конечно, женщина, кто бы сомневался.

Женские руки говорят без слов. О настроении, переживаниях, вчерашнем дне или текущих желаниях. Именно так. Сложно не заметить ласковое вверх-вниз пальцами по бутылке "колы" в руках собеседницы. Неплохо, если она при этом улыбается, глядя на тебя. Обидно, если вдруг "ой" и неловко взгляд в сторону. То не суть.
Не видел Эстремадуру, Астурию или бунтующую Каталонию. Не любовался живым фламенко.
Не следил за ругающейся чернокудрой дуэньей на улочках старого раскаленного Мадрида. Но испанские руки… о да, не забыть.
Она ругалась безумно прекрасно. К началу ругани, где-то ближе к обеду, укладка стремительно проигрывала бой повседневности. Волосы цвета воронова крыла собирались невообразимым узлом, удерживающимся на честном слове и сувенирном ватиканском карандаше с плоской блестяшкой страза. Узкие клинки бровей жили своей жизнью и обещали кары небесные. Глаза цвета миланского ореха метали громы, молнии и сопутствующую креативную нецензурщину. Если в ход вступала нормально-русская брань, то даже она не портила общего.
Всё просто. Её руки жили собственной испанской жизнью. Красивые крупные руки с длинными сильными пальцами. Только темно-красный или вишневый лак. Пальцы рассказывали ярче и доступнее слов. Укоряли, обвиняли, подсказывали, ласкали, давали надежду и ставили самую последнюю точку.
Блик сраного офисного светильника на малиновом остром ногте как точка лазерного прицела. Мраморный точеный палец как трехгранный русский штык винтовки-мосинки. Катарсис, когда осознаешь собственную никчемность или, наоборот, всеобъемлимое счастье от успеха. Само собой, успех достигнут не собственным скудным умишком. Просто вдруг эти горячие испанские руки опускались на твои плечи и царственный полушепот лишь помогал их токам, дающим второе дыхание и озарение.
Никакой Испании и красно-черного шелка фламенко. И испанские руки, как живые, даже спустя десять лет.

Вот так, значит, да? До сих пор помнишь, думаешь, получаешь только игнор? А как ты хотел, куртуазных выражений восемнадцатого века? Избавь, дружок, это чересчур устарело и неинтересно. Будем смотреть дальше? Будем, даже если тебе не хочется. Мы с тобой на верном пути.
Открывай, любуйся, всеми вокруг, самим собой, вон той, наградившей хламидиозом, вон тем, кинувшим когда хотелось верить, этими вон, братишками по войне, срать на тебя хотевшими, соседом-гондоном, помнишь ведь, просил музыку не слушать громко… ерунда… а ты вспомни, как эта ерунда доводила, если лежишь на таблетках и заснуть не можешь, малолетних выродков со двора, мат-перемат, девки даже хуже, деда с твоей площадки, засратого упыря, орущего херню каждое утро, вспомни маршрутки и трамваи с утра, вспомни, как встретили ночью из подворотни, когда просто шел с цветами, как катался по проезжей, один с тремя, а все просто мимо катились, вспомни, как двигали жополизов, как черные, понаехавшие с Кавказа, себя хозяевами чувствуют, вспомни…

Я смотрел на ведьму, гладившую кошечку. Говорят, зло изощренно и находит такие лазейки, о каких не подумаешь. Какая приставка «Денди», тогда уже был побег с Института и вся жизнь сложилась совершенно иначе. Откуда столько чужих мыслей, зачем?
Да все просто.
Зачем тратить себя на них? Сколько лет отдано на защиту тех, кому твоя смерть – как заметка в Сети. Помер кто-то? Да и ладно. От жизни вокруг не скроешься, жизнь пробирается даже в твою, такую тайную.
Жил ради них. Убивал ради них. И…
– Ты знаешь, что один из твоих дружков уже наш? – поинтересовалась ведьма. – И давно.
Знаю, понял сейчас, как мозги вычистили, вспомнил, как Рикер любил просто убивать. Наслаждаться самим процессом, особенно, если объект – еще был человеком. Списывали на усталость, да уж.
– Ты на верном пути, дружок, – уведомила ведьма, – и дальше я помогу тебе идти. Назад, в город.

Глава девятнадцатая и последняя

Сломай человеку палец, и он скажет нужное тебе. Окажется ли это правдой? Останется только проверить.
Рикер поплыл на зачищенном проводе, срезанном от электролампы и едва не включенном в сеть. Оголенный металл, с помощью крема для рук из сумочки Лизы втиснутый в уретру, очень способствовал разговорчивости.
Вадим. Так звали Проводника, одного из Стражи, ставшего ренегатом. Тот вернулся в город еще летом, растворившись в тысячах ходов огромного муравейника. Почему прошляпил весь штаб? Потому что Рикер прикрывал и подавал как-бы отчеты от его имени: все хорошо, приходится заметать следы, переехал чуть дальше, подозреваю Стражу Ебурга, на контакт не иду. Все просто, когда крыса работает с крысой. А вот Рикер еще умудрился работать на Институт, но его никак не предупреждал о новом Проводнике.
– А ведь, получается, наши друзья с Урала могли попасться. – Босс Лиза смотрела в пустоту перед собой, иногда переводя взгляд на голого, поломанного и местами буро-красного Рикера. – Либо уже попались.
– Это все хрень.
Лиза и Семеныч обернулись к нему. Да, друзья, вы не ошиблись.
– Нас скинули со счетов. Институт ничего не знает о творящемся. Мрак живее всех живых, Проводник знает о всем произошедшем. Прорыв случится в ближайшие три дня, когда мы с вами должны сидеть здесь и не отсвечивать.
– Ты серьезно?
Он кивнул словам Лизы.
– Такое уже случалось, в Гражданскую, такое происходило в Отечественную. Когда люди растеряны, когда беды так много, что на некоторые, чуть поменьше, сперва не обращают внимания. Нас тогда было немного больше, да и поддерживали нас не в пример охотнее и серьезнее.
– Как тебя зовут и когда ты родился? – Лиза прикусив губу, смотрела на него со странным каким-то выражением. Как боялась коснуться страшного, как в детстве, когда голова под одеялом и никакого чудовища пока не видно.
Хм… все верно. Он и есть чудовище, пару раз раскрывшееся и показавшее себя. Почему? Проживите с его, устанете, не сможете скрывать такое нужное и оно полезет наружу.
Так и есть, да-да.
– Сергей Михайлович Чернояров, поручик Нижегородского драгунского полка. Родился при императоре Николае Павловиче, в самом конце. Умер при Александре-Освободителе, тогда же родился заново. Принят в Стражу в самом начале царствования Александра Миротворца, после десятилетней епитемьи в сибирских скитах.
– Ты…
Да, он насквозь темный, насквозь пропитанный давней пролитой кровью, выживший и ставший почти человеком после смерти от разряженных в упор турецких ружей, красиво украшенных серебряными вставками и даже жемчугом. О, это запомнилось также ясно, как белое, как козий сыр в его же руках, лицо самого молодого из абреков, убивших гяура и сбросивших тело в овраг.
Тогда к нему первым успела лиса. Красивая чернобурая лиса, ночью перекидывающаяся в Зугзу, ведьму-калмычку, ушедшую к Гребню еще в наполеоновские времена. Зугза вскормила умирающего, висящего на одном волоске, русского печенью, принесенной в зубах. Чья то была требуха, он не знал. Знал странные слова, знал вкус крови и плоти на зубах, знал странные тени, метавшиеся в зеленом пламени, горевшем без жара и само по себе.
Ведьма не объяснила – зачем так поступила. А он и не хотел знать. Встал, с изумлением рассмотрел и расслышал лес, живущий в ночной тьме, услышал бегущую речушку, рассмотрел каждое перо у козодоя, спрятавшегося меж ветвей. Чуть позже ведьма встала на след и повела его, не понимающего собственных сил, на охоту за убийцами. Тогда-то и вышло рассмотреть красиво украшенное оружие, забранное и проданное позже на рынке Кизляра.
Ведьма носила на себе след кого-то странного, и не Мрака, и не Других из глубокой древности, еще живущих в лесах, скалах и в воде. След этот стал ясен, когда прохлада и мрамор коридоров, звучащих органом, окружили со всех сторон первый раз. Тогда ему пришлось болтаться в петле, где-то в Таврии, на большом хуторе, когда стало невтерпеж и после упокоенных хуторян, решивших вдруг вернуться из могил домой, ему случайно попалась девчонка-дура, решившая гадать на жальнике в Купалову ночь.
Отмеченный Смертью, видевший ее и отправленный назад, он, Сергей Чернояров, воскресал несколько раз. Или несколько десятков раз, кто ж вспомнит все, случившееся почти за два века?
– Эй! – позвала Лиза. – Ты чего задумался?
Удивительное существо женщина, на самом деле. Пластика ее тела ничего по сравнению с пластикой души и мыслей. Напротив – сидит чудовище, пришедшее не за тысячу километров, а за двести лет, но она уже свыклась, уже готова принимать то как есть, лишь бы в толк.
– Какие больницы самые плохие?
– Больницы? – Семеныч посмотрел на него непонимающе.
– Да. В городе их сколько-то да есть. В плохих собирают всех подряд, везут скорыми бомжей, алкашей с наркоманами, просто найденных неизвестных. Какая-то точно считается самой дерьмовой и туда контингента такого толка поступает куда больше. Даже если там могут помогать как всем остальным. Проводник не нанесет удара где-то в морге или анатомичке просто так, он создаст что-то иное, сильное, а его нужно быть кормить плотью. И страхом
Он постучал пальцами, не замечая, что нервничает сам.
– Любой, погибший от передоза, опасен. Любая, спившаяся и умирающая от инфаркта на остановке, страшна. Но еще страшнее обычные, оказавшиеся не в то время и не в том месте. Там кроме страха и боли есть еще и много злости. Ведь такие погибают незаслуженно, а смирение с человеколюбием сейчас в дефиците. Самое то для Проводника.
– И? – Босс Лиза смотрела с непониманием.
– Попробую найти его в таких местах. Пойду по следу, тем более, внутри меня никак не успокоится собственная темнота, ей отыскать Мрак сейчас просто.
– Нас сейчас ищут по всей области, а ты хочешь добраться в город и шляться там? – Семёныч кашлянул. – Как-то оно, знаешь… странно.
– Да ты не удивляйся, а просто подскажи.
Зачем объяснять творящееся внутри его оболочки, давно жившей чьими-то отмеренными сроками и готовящейся оборотиться в давно ожидаемую шкуру настоящего зверя? Ему осталось дня три, потом все, он сам станет дичью для охотников Стражи и Института. Его отыщут быстро, ведь сперва зверь пойдет жрать Других, находя тех где угодно. И эти не подведут, сдадут сразу и еще помогут встать на след чудовища, убивающего всех подряд.
– Пироговка с Семашко. – Лиза пожала плечами. – Нагорная и Пятая чуть лучше, клиники Меда кладут только планово. Есть еще госпиталь ветеранов, но там не принимают всех подряд, кладут по спискам от участковых терапевтов. Ну и Калин… Середавина, там дети.
– Дети нет. – Он мотнул головой. – Тогда адреса и еще… Вшейте мне маяк, следите за ним и если послезавтра не появлюсь – вооружайтесь всем, чем можете, зовите подмогу и ищите меня.
– Тебя? – Семёныч нехорошо прищурился.
– Да. А сейчас не вздумай дурить и выполни просьбы. Твоя самоуверенность во всем этом дерьме виновата не меньше моей слепоты с самого начала.
Он встал. Черт, как же не хочется… а нужно. Тупо нужно, потому что больше никак. Если сдать позиции, будет совсем плохо, Мраку все равно, кого забирать к себе и наплевать на всякие там жизни людишек. Мрак просто хочет выбраться наружу и сделать весь мир самим собой. А ему этого не очень хотелось, если не сказать больше.
Герой? Да куда там, никакого героизма. Судьба подарила жизни на три его собственных, если не четыре. Он делал желаемое с самой юности – защищал людей своей страны, жил в ней, видел все творившееся, не сумев встать под знамена, когда остатки души, разодранной и сшитой заново, черной и багровой, рвались туда.
Ему досталось своя доля. По плечу, как вышло, он вроде бы неплохо справлялся и, хотелось верить, справится дальше. Дойдя, если нужно, до предела. Пугало только одно.
На небеса, поющие голосами ангелов с праведниками, его никто не пустит. В Преисподнюю, с ожидающими кольями, сковородами, раскаленными крюками, ледяным холодом и Мраком – пустить тоже не должны. Все же ему довелось спасать души обычных людей, должно же зачесться?
Он опасался лишь не оказаться в темно-мраморных коридорах, где беззвучно и плавно скользит прячущаяся за белой тканью, скрывающей ее от ненужных глаз. Ему хотелось остаться там, давно, с первого же раза. Пока не получалось.

Выходя из маршрутки, довезшей его до старой больницы, где у корпусов даже виднелись эркеры, стащил с себя личину. Кожаная маска, ждавшая своего часа на дне рюкзака, подалась неохотно, кричала без звука, рвала кожу с волосами. Шарахнувшаяся в сторону молодая мама с двумя детьми побелела, глядя на человека, сдирающего с себя лицо. Правильно, сейчас стоит оказаться подальше.
Стража вряд ли останется ждать его или просто следить за маячком, «выстреленным» пневмо-инъектором в плечо. Но им выбраться в город окажется куда сложнее: посты на подъездах, спрятанные в микрофургонах за машинами ДПС, скрывающиеся в кустах у трассы или не прячущиеся вообще, молча чернея рядом с гайцами, увидел не меньше десяти. Институт взялся перетряхнуть город полностью, вывернуть наизнанку, но найти стражников, убивших так много их людей.
Он сам поступил бы точно также, чувствуя себя правым. Ярость внутри трепыхнулась, привыкая к своему месту и уже начиная жадно присматриваться на предмет расширения. Обожди, дорогая, тебе, полыхающей внутри ало-багрово, скоро достанется вдосталь. Последние ворота перед ней он открывать не собирался… Сам не собирался. Но кто знает, что ждет тут?
Серо-желтый двухэтажный корпус, привычно в проплешинах, с угловыми башенками в больших окнах, смердел Мраком. Черно-блестящие после дождя деревья, голые и кривые, царапали низкое снежное небо. Грешников любят пугать адским пламенем, точно. Это вранье, ведь там, где Мрак царит бесконечно, жутко холодно. И зима принадлежит Мраку как советская родина пионерам – по праву рождения.
Стены, нуждающиеся даже не в ремонте, а в постройке заново, пестрели разбегающимися черными щупальцами и расползающейся плесенью. Остановись кто из редких прохожих, бегущих от мокрого дождя, пополам со снегом, и присмотрись к старенькой больнице – заметили бы все сами. Просто простояв пару-другую минут и наблюдая за разрастающейся паутиной, заметно даже в сумерках.
Но никто не останавливался. Рабочий день канул в Лету, домашний вечер нужно нагонять, вот все и бежали.
Зайдя в калитку, он копнул жирно-жидкую землю ботинком. Смрад, идущий оттуда, лишний раз подтвердил верный вывод. Он порадовался, что отправился сюда раньше другой. Может, даже успеет что-то сделать, кто знает?
Лиственная прель. Болезнь и гниль, пропитавшие саму больницу за почти век существования. Смрад дохлятины, пробивающийся снизу через холод и дождь. Тлен, самый настоящий сладковато-приторный тлен, тихонько расползающийся через трещины старых стен. Не нужно быть гением, чтобы понять очевидное. Двое, ждущие у заднего входа, не понимали. Овчарка, привязанная за столбик ржавого козырька, понимала, скулила, но эти… эти не обращали внимания. Собака, напуганная скорым взрывом гнойника, прямо здесь, рядом с ней, пропустила подходящего.
Он подождал, скрывшись за машиной скорой, когда люди доложат о порядке на вверенном участке. Зачем ему лишние враги здесь и сейчас, если обнаружится, что патруль не откликается, верно? То-то, и оно.
Двое в черном, с поддельными шевронами МВД, сообразили быстро, но ничего не успели. Ярость, помогшая отправить их в нокаут, требовала крови, но он пока держался. Просто пристегнул наручниками к соседнему столбику. Если у него не выйдет, им придется помереть, когда мертвые пойдут наружу. Но в Институте знали, чем занимаются, так что ему не переживалось.
– Руки за голову!
О кинологе он не подумал, ярость затмила глаза, не дала понять – этим олухам никто собаку бы не дал. Сейчас, если судить по запаху из-за спины, в него направлен ствол. И этой девочке нужно, всего лишь, вызвать подмогу, чтобы создать ему проблем. Он подмигнул овчарке, прося прощения, не глядя – метнул ключи от наручников. За спиной, ожидаемо, грохнуло выстрелом. Только он уже извернулся, наплевав на хрипяще-рвущуюся собаку, рубанул выхваченным тесаком.
Пуля разлетелась двумя половинками, а второй клинок, войдя в подбородок, уже хрустнул внутри ее красивой юной головы. Прости, девочка, прости за не родившихся детей с внуками.
Пса клинок тоже освободил, в самом прямом смысле срубив поводок. Тот отбежал, трясясь от страха и злости, но не пошел мстить, умная животина.
На его счастье один из черных носил самый обычный подсумок, да еще с ремнем через плечо. Надевать как-бы удобную разгрузку он не стал, для работы клинками «лифчик» все же помеха. Да и хватит ему четырех магазинов в подсумке. Еще два в карманы брюк, по бокам, один в куртку, один в сам АК. Дополнительные уже не помещались, пистолет брать не стал, его если только за пояс а там тесаки. Портупею с ними перевесил наружу первым делом, напугав заоравшую и метнувщуюся к забору медсестру. Да, он террорист, не больше и не меньше.
Дверь открывалась внутрь, и он ее просто выбил, успев задержать дыхание. Тлен потек изнутри, липкими нитками вцепился в кожу, в намотанный на лицо платок-бандану, желая проникнуть глубже. Мрак умеет обманывать даже если почти полностью захватил все желаемое, прямо как сейчас.
Стены блестели от катящейся по ним черной живой плесени. Больничная кошка, точно любимица всего персонала, жрала в уголке. И не крыс или колбасу сердобольных посетителей, нет. Собственных котят, недавно родившихся, пушистых слепышей с хвостиками-морковками. Один такой сейчас конвульсивно дергался, торча между ее клыков. Кошка попыталась убежать, подняв уже не один, а три хвоста.
Институт любил калибр помощнее. Семь-шестьдесят два прошла через пушистую насквозь, оторвав ей голову и разбрызгав кишки. Звонко лязгнул контейнер, выпавший у застывшего фельдшера скорой, позеленевшего в тон своему костюму. Крышка бикса открылась от удара, влажно и важно постукивая, оттуда выкатилась голова. Юноша или девушка, непонятно, сейчас вокруг таких хватало.
Одна пуля прилетела фельдшеру, вторая – в голову, вертевшую глазами и что-то лопочущую через кровь, вылетающую изо рта. Мрак радовался наплыву силы, молодецки разминал плечи, даря посмертие убитым своими слугами. Изнутри, из старого душного корпуса, еще не сдавшегося холоду, подкрадывающемуся снизу, набегали крики, вопли и плач со скулежом. Правильно, страх, предсмертный ужас и боль, терзающая все тело, Мраку как тирамису на десерт.
Идти с одним автоматом и двумя большими ножищами внутрь самого настоящего Ада, сейчас все больше раскочегаривающегося? Нет, стоило взять еще что-то. «Еще» что-то оказалось спиртом, разлитым по стеклянным толстостенным емкостям. Он оторвал кусок торчащегося линолеума, накрошил в сечку, засыпав внутрь своего «коктейля Молотова». Это не горючка, но уж как сможет. Фитили сделал из бинтов, подобрал пустую сумку, валявшуюся у стены, разместил там склянки.
Все, пора воевать.

Окна сплошь затянула черная пелена, зеркально дрожащая бликами пока горевших ламп. Мрак не хотел никого выпускать, насыщая вековечный голод, закидывая в свою топку угольки-людишек, хрустя ими и впитывая дикий страх. Мрак, выпущенный Проводником, проник повсюду, заставляя умирать даже никелированную сталь. Ржавчина, на глазах, сожрала стойку с пробирками анализов. Стекло разлетелось осколками и крупными каплями крови.
Мрак набирал силу быстро, белые штрихи отдавали морозом, разрастаясь на стенах. Когда сюда доберутся полиция, МЧС, коллеги медиков… станет совсем худо. Мрак получит еще больше силы, попробует накрыть весь район вокруг, превращая его в огромное кладбище.
Он торопился, идя, как борзая по следу, как стрелка компаса поворачивается на север. Ярость внутри радовалась, заливаясь довольным хрипом-лаем-хохотом, рвалась наружу, едва сдерживаемая. Порой та почти прорывалась, начав сразу с больничного коридора за сестринской.
Палата справа, огромная, с крошащейся штукатуркой и расползающейся плесенью, смердела тленом и свежей кровью. Блестящие сгустки не упокоенных душ, взятых Проводником почти за три месяца в городе, оседлали двух больных, склеили друг с другом, превратив в огромного жука, костяно щелкающего суставами и челюстями обеих голов, растущих с концов чудовища.
Желтая тварь, разорвавшая своих соседей, жрала в обе глотки, пихая внутрь оторванные куски. Склизкие клубки душ, вылезающих наружу то тут, то там, тянулись к плоти, вязли в ней, пока еще слабые, но на глазах наливающиеся алыми искрами разрастающегося Мрака. Лица, либо что там осталось вместо них, кожаные обвисшие мешки брылей, черные выпуклые глаза, развернулись к нему.
Зажигалка щелкнула, фитиль занялся, стекляшка полетела прямо посередке чудовищного ублюдка, порожденного Мраком. Тот лишь разминался, создав эдакое неуклюжее ублюдчество, полыхнувшее по всей длине, завизжавшее и попытавшееся рвануть к своему убийце. Автомат загрохотал, подрубая лапоруконоги, обрушил нелепое существо и оставив гореть внутри.
Он шел дальше, не обращая внимания на следующие попытки задержаться. И так потратил один «коктейль» и секунд тридцать, на какую-то ненужную сволочь, еще оравшую позади.
Длинные больничные коридоры, уже плохо освещенные постоянно моргающими лампами. Желто-зеленые казенные стены, черно-зеркальная мембрана, затянувшая окна, серая плесень, разрастающаяся чуть быстрее морозно-голубой поросли кристаллов, бегущих пока по низу и полу. Крики и вопли, рвущиеся из-за каждой двери, просьбы, мольбы, хрипы, чавканье и хруст.
Огромная туша, лопнувшая складками халат в цветочек, шевеля дрябло-бледным холодцом в паутине вен, сочно хлюпала где-то там, откуда темнели редкие волосы. Трещала костями, размазывая по полу оставшееся от тощего интерна, открывавшего и закрывавшего рот, без звука или крика, лишь смотрящего в потолок совершенно белыми глазами.
В перекосившемся лифте, через наполовину вылезший огрызок двери, густо заляпанный слизью кишок, выла не успевшая выбраться медсестра. Внутри, мелькая остатками седины, окрасившейся в багровое, ее жрал бодренький старичок, мелькающий алыми пальцами, тащившими в рот ее, любовно и мелко отщипываемые, потроха.
Выстрел, женщина обмякла, поникла разнесенной головой. В лифт, кувыркаясь, залетела склянка, сине-желто вспыхнуло, стрельнуло тут же занявшимся фейерверком линолеумной крошки, облепившей седого каннибала, вросшего в инвалидное кресло и сгорающего внутри лифта.
Его, само собой, заметили. Странно, если бы случилось иначе.
Шкаф, стоявший в коридоре, пришелся кстати. Хлипкая, но баррикада. Люди, переставшие ими быть, шли за ним, обманчиво пахнущим жизнью. Женщины, мужчины, старики и разновозрастные медработники. Патронов жалеть не стоило и зря не скрутил магазины по два.
Черные парни из Института хорошо знали свое дело. Трассирующие шли один через два обычных, ярко расчертив очереди. Пришлось стрелять не короткими, чересчур много навалилось, чересчур многие не просто погибли, а стали не-мертвыми, поднятыми Мраком. И из глубины корпуса перли новые.
Выстрел-выстрел-выстрел…
Это не убивать клинками, чуя каждую новую душу, оплетенную черной паутиной, когда может не хватить собственных сил. Это простое оружие, основанное на принципе действия пороховых газов. Пули улетали вперед, разбивая головы, раскидывая остатки серо-жидкой губки мозга, разворачивая суставы, дырявя тела и заставляя мертвецов падать под ноги соседям, останавливая тех хотя бы ненадолго.
Выстрел-выстрел-выстрел…
Красивая сестра, туго обтянувшая грудь голубой униформой, почти зацепила его черными провалами глаз, затягивающими живых. Только он и сам не особо живой. Лицо раскололось после двух попаданий. Сестра упала назад, сбив двух милых бабушек, лезущих к нему прямо по стене, на четырех мослах, превратившихся в форменные копыта. По пуле на каждую.
Выстрел-выстрел-выстрел…
Несколько пуль просто потонули в огромной туше, раскидавшей соседей. Усатый мужик, с синими полосами растяжек на колыхающемся брюхе, пер дуром. Семь шестьдесят два не останавливал, расстояние превратилось в три метра.
Он попал, слитной очередью из последних патронов. Смял бошку от подбородка и выше, превратив в алый кочанчик брюссельской капусты.
Две из трех оставшихся склянок. Быстро поджечь, кинуть в две стороны, откуда, обегая заваливающегося здоровяка, тараканами лезли мертвые. Несколько жидких огненных капель дотянулись до него, одна намертво вплавилась в скулу. Он зашипел, щурясь и уже готовый стрелять.
Раскидав бредущих, выгнувшись в прыжке, вылетела тощая изворотливая фигура. Совсем юнец, понравившийся Мраку больше остальных и отмеченной его хреновой любовью. Режущей воздух скальпелями, вросшими в пальцы правой руки и мутно-красными шлангами систем, хлещущих зазубренными катетерами как плетями.
Гибкие, почти живые, щупальца оплели ствол АК, рванули в сторону. Тварь, взращенная генетиком-Проводником меньше, чем за час, сумасшедше засмеялась и размахнулась второй рукой. Та была покрыта бурой коркой по самое плечо, существо успело повеселиться, радуясь подаренной мощи.
Не на того напал, ублюдок.
Думаешь – быстрый? Ошибаешься. Огнестрел – это хорошо, но сталь в руках – еще лучше.
Он поймал чертова ублюдка в падении. Отсек кисть, разрубил лицо, снеся к чертовой матери макушку черепа. Крутанулся, видя набегающих не-живых и выдохнул, призывая черно-алую ярость, так и ждущую выйти наружу. Засунул руку под футболку, нащупав ребристый крест. Вцепился, видя набегающих, рванул, задохнувшись от боли… Зверь внутри чуть замер, не веря снятой печати, и вышел наружу.

Наконец-то…
Красное на стенах? Мало, сейчас его станет куда больше, пусть и придется выбивать до остатка всю оставшуюся кровь.
Он не видел себя со стороны. Он не работал собой сам. Он растворился в черно-багровом тумане, охватившем со всех сторон. Видел лишь смазанные бледные лица, разваливающиеся под ударами. И не только тесаков.
Существо, вот-вот казавшееся человеком, превратилось в демона, в ракшаса, в темную молнию, летающую в коридоре. Все остатки собственной силы, все резервы, спрятанные внутри, прорвались наружу, ничем не сдерживаемые.
Рогатая вешалка для одежды, проткнувшая ребра бывшему бомжу, украшенная чьими-то стекающими мозгами. Огнетушитель, один за другим раскроивший головы трем пациенткам терапии. Выдранная дужка кроватной спинки, вбитая в макушку воскресшему инфарктнику, переведенному утром из реанимации. Оторванная ножка стола, вогнанная полностью в рот бывшей завотделением. Тесак, выпотрошивший не успевших добраться до цели бывших медбратьев. Голая рука, ухватившая за длинные патлы тоненькую бывшую лаборантку, отрастившую крокодильи зубы и выдравшая голову вместе с несколькими позвонками. Опять тесак.
Мрак, забравший жизни всех этих людей, трусливо отступал, видя бушующую ярость давно умершего, поднятого кем-то почти два века назад и столько же бывшим охотником на созданий тьмы и Других.
Красное ложилось поверх красного. Недолго, не с чего было.

– Пожалуйста!
Что?!
Он оглянулся. Свет, идущий от двух уцелевших ламп дневного света, моргал. Немудрено, те висели почти на одних проводах, наполовину изгвазданные в темном. Свет отражался от гладких блестящих суставов и костей, торчащих из разваленных тел. Тленом воняло все также сильно, но вонь разрубленного и недавно умершего мяса перебивал.
Кто-то трепыхался в руке. Он повернулся, глядя в почему-то знакомые глаза. А…
Рыжая девчонка, встреченная после «Икеи», вот это кто. Почему-то оказалась здесь. Почему?
…Ночь, темнота, бледное внизу, под балконом, закрытые двери с окнами, нервы, успокоительное, «скорая». Ясно.
Она всхлипнула, вся в чужой кровище и странно живая, настоящая, неприбранная Мраком в свои слуги. Это плохо.
– Пожалуйста!
Лучше бы тогда послушалась и уехала. Зверь, казалось заснувший после устроенной бойни, довольно уркнул и опять потянулся назад, заставляя губы подрагивать в такт сокращающимся мускулам челюстей и глотки.
– Пожалуйста! – вскрикнула-пискнула девчонка, смотря блестящими глазами в слезах, где отражался огромный Серый волк, прячущийся в охотнике.
Лучше бы ты уехала, дурочка. Ведь он потратил все, выдрав печать и сейчас ему, не меньше чем Мраку, надо потушить пожар, глодающий изнутри. Голод.
Рыжая еще успела пискнуть, когда он вгрызся в ее шею, жадно рванув плоть и раздирая сосуды, брызнувшие кровью. Не зря он попросил вколоть в себя маячок.
Невозможно любить сырое мясо. Но иногда ему просто некуда было деваться.
Вниз, к своей цели, он шел уже быстро и совершенно восстановив силы.
В темноте поворота, ведущего вниз, к подземной галерее между корпусами, прятались кадавры с ампутированными ногами диабетиков. Пришлось тратить последнюю склянку и, перепрыгнув через ступени, оставить позади едва двигающиеся факелы.
Он не ошибся. Здесь, странно смешиваясь, в нос били мороз и тлен. Здесь Проводник совершал ритуал, чертя дорогу Мраку десятками ледяных иссушенных тел, вспоротых и брошенных умирать заживо. Кому-то повезло, неземной холод превратил их в звенящие стеклом статуи, кому-то нет, даже сейчас ворочающих глазами, полными лопнувших капилляров и болью.
Красная полоса убегала вперед, прячась в темноте, ворочавшей в себе начинающие распускаться лепестки Врат. Все, оставшееся сверху, лишь дыхание Мрака. Сейчас тот готовился выйти по-настоящему.
Бывший оперативник Стражи, Вадим, сидел на каталке. Жевал, запивая трапезу, явно с издевкой, плетеной бутылью «Кьянти». Мясо ему подавал божедом, вырезая тонкими ломтиками из уже спавшего и аккуратно разрезанного живота бывшей беременной. Они притянули ее к ручкам жгутами, подрезав сухожилия и, возможно, даже сломав позвоночник.
– Смотрите-ка, кого тут принесло, – хмыкнул божедом, – его высокопревосходительство. Уже отобедамши?
– Зачем пришел, выродок? – поинтересовался Проводник, поблескивая скобами степлера, скреплявшими левую щеку.
Мрак, забирая Проводника к себе и заставляя открывать Врата, не жалеет слабое человеческое тело. Ломает его изнутри, превращая в демона, и тому приходится как-то крутиться, пока нужно прятаться. Сейчас Вадим, поморщившись, выдрал скобы и начал чесать щеку, сдирая кожу и посеревшее трупное мясо.
Когти у него отросли неплохие, длинные, черные и острые.
– Зачем пришел? – Вадим рыгнул и, устав ждать, запустил пятерню за добавкой.
– Хочу убрать тебя отсюда.
– Дурак. – Вадим подмигнул желтым выпуклым глазом, жуя. – Умрешь ведь.
Умрет? Он пожал плечами. Забыл взять с собой АК? Вряд ли тот помог бы.
– Да и ладно, кто ты мне такой? – Вадим улыбнулся-оскалился. – Идиот, помешавший позавчера и не больше. Убей его, только медленно, подари мне удовольствие.
– С удовольствием. – Божедом, стряхнув лохмотья с пальцев, улыбнулся всем своим костяным частоколом. – Руки чесались в прошлый раз, жаль, было рано. А еще ведь он явно уничтожил нашего друга-стражника.
– Да и хрен с ним, – Вадим почесался сильнее, поблескивая черно-серой шкурой, лезущей сквозь сдираемое человечье лицо. – Не тормози, давай.
Божедом скользнул вперед, ласково глядя в глаза и заставляя не шевелиться. Вот так, значит, вот что умеет эта тварь, застрявшая на границе жизни, Мрака и Других. Руки с ногами налились тяжелым, клинки висели на ремешках из бинтов, сплошь буро-красных. Неужели вот так глупо и все?
Когда из-за спины вдруг потянуло парфюмом, ему даже не поверилось. Но черные глаза существа, идущего его убивать, вдруг сжались, а руки с ногами отпустило.
– Сволочь ты, – протянула ведьма, постукивая каблуками. – Самая последняя гнида. Я ж тебе верила, помогала…
– Ушла бы ты, – посоветовал божедом, глядя на нее, такую стильную и чуждую посреди больничного перехода и рядом с пульсирующими лепестками Врат. – Может, сможешь жить.
– Это вряд ли, – ведьма покосилась на охотника. – Не справился с собой? Ничего, очистил мне дорогу, спасибо.
– Задрали, – пророкотал Проводник, встав и опрокинув каталку. – Устроили вечер встречи выпускников. Пришла? Умрешь вместе с ними. Этот мне тоже теперь не нужен.
Божедом начал разворачиваться. Стены взорвались черным острым стеклом, хлестнувшим по нему, нарезая на крохотные частички, падающие вниз льдышками.
– Хорошо, – кивнул Проводник. – Теперь вы.
– Прости, – ведьма кивнула охотнику и открыла сумку. – Как уж пришлось.
Проводник поднял руки. И…
Из сумки, сперва робко, но не собираясь сидеть внутри, плеснуло огнем.
Он успел закрыть лицо, почти ослепнув, когда жар затопил все вокруг полностью.

Эпилог

Капало. Так не должно было случиться, в любом случае – не должно.
Тело болело, а глаза видели очень плохо. В груди пекло огнем. Очень знакомо.
– Я не там, где хотел?
Темнота ответила не сразу. Но ответила.
– Ты дома.
– Это не дом. Это тюрьма и покаяние.
– Конечно, покаяние. Ты поддался Лукавому, вкусив плоти, пусть и для благого дела. Снял печать, удерживающую твоего демона. Чуть не допустил Ад на землю к обычным людям.
Он усмехнулся. Все так знакомо.
– Там была ведьма, а у нее…
– Это галлюцинации. Скорее всего, ты, обернувшись демоном, крушил все подряд и нанюхался какой-то дряни.
– Я не убил Проводника и не закрыл Врат.
– Ты это сделал, сумев спалить все.
– Это сделала ведьма.
– Ну… – голос усмехнулся. – Посуди сам, где же логика в твоих словах? Тебя нашли спекшегося до хрустящей корочки, мертвого, с едва теплившимся сознанием из-за твоего зверя, не желающего умирать. Обнаружили кости бедолаги-еретика из Стражи, ставшего воплощением Мрака. И все.
Институт не хотел отдавать тебя нам, но они не врали, прибыв на место нашли могильник вместо больницы, тлен, прах и гниль, оставшиеся после Мрака. И вас двоих.
– Что со стражниками?
– Не знаю. – голос удивился. – Какое мне до них дело? Мне нужно поставить тебя на ноги, выжечь из тебя скверну и отправить назад, охотиться на детей зла.
– Почему вы не даете мне умереть? И сколько потребовалось жизней, чтобы вернуть меня?
Голос не ответил. Здесь вообще не любили говорить о ненужном. И всегда общались о необходимом им. Он знал, как можно вернуть с того света не человека, живущего с чудовищем внутри. Чудовищем, не дающим умирать и опять запертым новой печатью с крестом, теперь проникшей до позвонков. Добро всегда готово побеждать Зло, а если для того требуется жертвы, так что поделать?
– Ты готов?
Готов?! Разве можно быть готовым к такому?
– Там была ведьма. Значит, все не так просто, значит, мы все ошибаемся. Ты же вычистишь мою память и я, если повезет, вспомню прошлое лет через пять. А вдруг станет поздно?
– Ты ошибаешься. Тебе просто нужно покаяться и очистить душу… То, что тебе ее заменяет.
Он хотел спросить – будет ли больно? Но не стал. В прошлый раз сумел вспомнить к концу третьего года новой жизни. Значит, будет очень больно.

В оформлении обложки использованы:
Бесплатный фон с https://www.canva.com/photos/MADwT-71XSI-photo-of-bark-background/
Художественная работа автора Анастасии Така «Дохлокрай (на безвозмездной основе).

Профиль автора: https://vk.com/a_taka
Ссылка на работу: https://vk.com/photo-55269307_457239689